|
|
из "ТРОЙМЕ" Тройме Первый Датский философ дважды ходил на ужин к своей дальней родственнице, которой повезло, в отличие от него, жить весьма роскошно, в чём и можно было узреть дальность их родственных связей; впрочем, он не испытывал зависти оттого — такое случается при кровном родстве — что не оказался задет её богатством, несмотря на определённую долю презрения, которую по отношению к ней и подобным ей испытывал, тем не менее, вовсе не по причине наличия денег. В первый вечер, в плохом расположении духа и скуке, он всё же увеселял свою дальнюю родственницу и её гостей в течение трёх часов, так как не желал в очередной безликой череде жизненных компромиссов — которые, между прочим, означают вполне конкретную приглашённость — портить всем окружающим настроение одним своим присутствием. После ужина, практически изнемогая от усталости, он пешком возвращался домой и раздумывал над идеей самоубийства, на которой время от времени, себя ловил. Во второй вечер, который случился немногим позже того, первого, датский философ всё же решил вновь заявиться, вновь согласившись на приглашение; но сразу же, ещё в проёме салонных двустворчатых дверей, заявил во всеуслышание, что он не желает, чтобы его звали танцевать, так как он не танцует, отчего все гости так долго смеялись, что всем им вдруг (абсолютно каждому из них) этот смех показался невыносимо отвратительным, поганым, словно болезнь, гнойным, не только как звук, но и как действо, как группа людей, которые хохочут и не могут остановиться. Позднее, возвращаясь пешком домой, датский философ размышлял о том, где же он ошибся, но в этом аналитическом процессе так и не сумел достигнуть тех высот, того размаха, который сопровождал мысли о самоубийстве, которые, впрочем, и сами не принесли ему никакого облегчения, в которое он даже и не верил. Тройме Второй Часто, бывая в Париже, мы ночевали у одного нашего приятеля румына, автора крайне меланхоличных и едких афоризмов, которого мы уважали и искренне любили, хотя и не доверяли афоризмам, даже тем, которые написал он, что ни ему, ни нам не мешало. Он жил в мансарде жилого дома из шестидесятых на очень шумной улице, о которой у нас после всех этих лет сложилось лишь впечатление, что она грязна и до боли скучна. Не обращая внимания на скромный размер его жилья, каждый раз, приезжая в Париж, мы не соглашались на приглашения других наших друзей и прочих знакомых, а, приходя в ужас от мертвенного «уюта» гостиниц, жили исключительно у нашего румынского приятеля. Единственным условием, которое он всегда и категорически нам ставил, было ни в коем случае не открывать окно, единственное окно в его «жилище», как он сам называл свою комнатушку, и как, следуя примеру нашего приятеля, называли его и мы сами; так как природа вещей, их естественный порядок в «жилище», казался нам совершенно ясным (глубоко в него не вникая), из этого следовало неукоснительное повиновение по отношению к запрету, который многим казался эксцентричной выходкой, попыткой создания проблем на так называемом ровном месте. Тем не менее, во время нашего прошлого приезда и пребывания в мансарде нашего румынского приятеля, пока мы разговаривали о вещах вне всякой конкретики, уловив момент (нам показалось, что это был именно такой момент!), мы спросили, в чём же причина запрета на открытие окна, ведь летом, накурив, мы делали комнатёнку абсолютно непригодной для жизни; в ответ приятель рассказал нам, что верит (это, кстати говоря, слово, которое он никогда не употреблял без иронии, слово, которое он буквально ненавидел, но только не в тот раз), будто Чаушеску из Румынии — страны, которую наш приятель видел только во сне или в воспоминаниях о счастливом детстве — шлёт отравленный воздух с намерением убить его, писателя и диссидента, тихо и без доказательства убийства. Это нас потрясло, мы ушли на следующее же утро, хоть и планировали остаться в Париже ещё на несколько дней. Мы холодно пожали руки тем утром, не смотря друг другу в глаза. Ещё долгое время в нашей голове отчётливо раздавались отзвуки того безумного разговора, невзирая на все попытки его забыть. Через пару лет, из-за тумана в мозгу, по старой привычке, прямо с железнодорожной станции мы отправились на такси к нашему румынскому приятелю, писателю афоризмов, предвкушая все те разговоры и прогулки, которые нас ожидают. Мы никогда не переписывались, никогда не разговаривали по телефону, мы никогда не сообщали ему каким-то заранее, что планируем приехать. Его двери всегда были для нас открыты, но сейчас мы звонили в дверь, стучали, били кулаком несколько минут, но нам так никто и не открыл. Сперва мы подумали, что наш румынский приятель находится в одной из своих редких (одинокий, он в основном сидел в своей мансарде), но долгих прогулок, которые, как ему казалось, чем-нибудь да и могли ему помочь до тех пор, пока он не решит твёрдо с собой покончить (что никогда бы не случилось, зная его), а до тех пор надо немного и поберечь свой будущий труп в диалектике повседневности и неизбежности. Так мы и просидели около четырёх часов под его дверью, обнимая свою сумку, на которую водрузили подбородок, после чего били в дверь нашего румынского приятеля с такой силой (может он настолько оскорбился из-за того, прошлого раза, что не хотел открыть нам?), что один из его соседей, которого мы вполне неплохо знали, вышел одетый, так сказать, ко сну, готовый драться, пока он не узнал нас в полумраке и не пригласил к себе на узкую кухню, которой так нескрываемо стыдился, хоть и пытался спрятать стыд и боль, которые причиняла ему маленькая кухня, где и поместиться толком нельзя было двум мужчинам и одной дорожной сумке. Но мы как-то справились. Там он и сообщил, а лицо у соседа было смятое, и глаза его были красными, непрерывно извиняясь, что ему не известны, как говорится, те или иные детали этой истории, истории про то, как наш румынский приятель, сосед нашего собеседника, несколько дней назад был обнаружен мёртвым в своей мансарде. Это была странная смерть, как сообщил нам владелец несносно маленькой кухни, где мы корчились от телесных испарений (был уже вечер, убогий летний вечер), очень и очень странная смерть, бессмысленная даже, добавил сосед. В общем, труп был обнаружен в кресле, и мы тут же так ясно себе представили: румынский писатель и диссидент, очевидно, удобно устроился, чтобы почитать или подумать в жаркий невыносимый летний день, полный скуки, вызывающей апатию. На его лице не было испуга или даже тревоги, оно было спокойным, задумчивым в своей расслабленности. Все немногочисленные вещи в комнате находились на своих местах. В одной руке — книга («Исповедь» Блаженного Августина), в другой — конверт, причём, отмечает сосед, утверждая, что это факт, конверт был пустым. Что ж, подумали мы, собираясь встать и уйти, остановка сердца — не самая худшая из возможных смертей, а уж тем более, если взять в расчёт, каким медленным человеком был наш румынский приятель. Логично, что в какой-то момент он просто перешёл в абсолютную статику, где смерть, всего лишь пароксизм повседневного замирания. Затем, когда мы уже стояли с нашей сумкой в проёме дверей, пожимая соседу нашего, как нам теперь стало ясно, покойного румынского приятеля, руку, он коротко добавил, рьяный, как и всякий рассказчик, в то же время показывая всем своим видом, что ему известно, что эти мелкие детали нас, скорее всего, не заинтересуют, да и никакого такого значения не имеют; он лишь добавил, что конверт был отправлен из Румынии, а судя по обыску в квартире, полиция считает, что в нём не находилось ничего, кроме, быть может, воздуха.
Тройме Третий Слышали по радио, что один уличный маг обратился в полицию с заявлением, жалуясь на случайного прохожего, которого он, маг, попросил ассистировать в одном из его бесчисленных трюков, которые можно было увидеть каждый день на какой-нибудь улице, где крутятся туристы, зеваки, ну и просто всегда полно народу. Но, ввиду несерьёзности этого молодого человека, как выразился маг, он получил перелом ступни, и, судя по всему, будет хромать до конца жизни. Этот нагло-несерьёзный прохожий не отозвался на просьбу мага придержать энергетический сейф, который мастер иллюзии в тот момент достал из груди. По словам мага, его импровизированный помощник (он часто ставит ударение на случайности в выборе своего ассистента, надеясь, очевидно, тем самым отклонить все подозрения касательно своей и без того сомнительной профессии) просто посмеялся над просьбой и издевательски выбил ладонью энергетический сейф из рук мага, в последствии чего тот упал и раздавил ему ступню. Маг определённо всё ещё был в бешенстве: заикаясь, крякая, он обозвал прохожего слепцом и сумасшедшим, так как тот, если верить пострадавшему, так несерьёзно и пренебрежительно отнёсся к заданию, да ещё и ударил мага по рукам, словно в них ничего и не было. Тройме Четвёртый Давным-давно, во время вручения Нобелевской премии по литературе, писатель из одной социалистической страны, взбешённый требованием встать на колено перед шведским Его Королевским Величеством — а именно в такой позе ему и вручили бы медаль — потеряв рассудок, наотрез отказался встать перед королём на колено, но требование повторилось, и писатель начал душить коронованного отца всех шведов прямо на глазах у распухшей от центрального отопления и шампанского публики. Несмотря на все попытки присутствовавших убрать руки Нобелевского лауреата (во избежание тавтологии кажется практичным перейти на титулы) с шеи шведского Его Королевского Величества, даже тринадцать разбитых о спину и колени стульев, одна курительная трубка, глубоко засунутая в ухо, три попытки поджечь безумца, и безмерное количество ударов кулаками и ногами, ничего не действовало на покрасневшего от потуг писателя. Король кряхтел и брыкался бессильно, но пальцы всё глубже впивались в его кожу, всё твёрже обхватывали его шею, отчего позвонки хрустели, как снег под ногами. Трудно представить себе ужас, который явился, по обыкновению, с парой секунд опоздания, а в двух актах: первый, после того как шведское Его Королевское Высочество с вытаращенными глазами и освобождённым языком, померло; второй: после пары тупых ударов о пол (в тишине, которая сконцентрировалась, эти удары казались безмерно громкими) и лёгкое кувыркание марблов, о которых люди всегда думали, что это — глаза Его Королевского Величия. |
