|
|
Тьма - и больше ничего Кое-что из дневников 2017-18 гг.
Смешная штука: вчера впервые за не знаю даже сколько времени испытал в метро сексуальное возбуждение. 10 с половиной лет приема таблеток от горя снизило мое либидо до уровня берёзового полена, но иногда его что-то триггерит. В данном случае это была mtf-транссексуалка, которая закусывала губы, была очень милой и вообще.
Коллега призналась, что её угнетает одиночество. Если бы я мог её понять! Даже мысль о невозможности одиночества повергает меня в ужас. Живешь, стареешь, потом умираешь. Никакой трагичности, одна скука. К тридцати годам подъезжаешь с шиком аптечного джанки и в воспоминания больше не веришь. Едет в трамвае елейный молодой человек в капюшоне, звонит и говорит в трубку: «Ты как, моя маленькая?» Это какая-то другая жизнь, ничего не понятно. Зачем и как жить с кем-то, любить кого-то и ждать? Как смотреть на человека после того, как кончишь благодаря ему? Почему он всё ещё здесь? Что делать с его раздражающей музыкой, его ненужной нежностью, с его запахом утреннего кала, глупыми вкусами и общей нелепостью?
Пугают люди, пугают и интересуют их запахи — запахи больше и прежде всего. Смотрел много гей-порно — гипермаскулинные, волосатые, толстые, вспотевшие мужики сосут друг другу рты, раздвигают ягодицы и лижут потные промежности, нюхают подмышки и ступни друг друга. Шуршит щетина, огромные растянутые соски томно раздуваются на каменных плитах грудных клеток. Смотрел с ужасом и отвращением: как так? Как же так, господи? Потом включил гетеросексуальное, а там ещё горше: бледные петушиные гребни женских половых губ, как недопечённый слоёный пирог, тяжёлые, состоящие из прогорклого жёлтого жира груди, мутные соки похоти. Кончаю с ужасом и без всякого удовольствия, сразу включаю музыку. Вот бы снова научиться чувствовать. Вот бы снова чувствовать хоть что-то! Да хотя бы видеть сны. Сон вижу так редко, что потом — воспоминаний на целый день. Мелочи, подробности. Во сне я, кажется, чувствую что-то. Снилась М.А. и какая-то неловкость. Снилось её теплое тело, и на нём что-то цвета хаки, грубоватая хлопчатобумажная ткань. Целовал её в рот. Пальмы над нами. Жёлтый песок и ещё нечто важное. Но, конечно, всё забыл. Сны такие — как перекати-поле в ебучей плоской степи безэмоциональности моего разума. Зашёл в библиотеку, взял «Маленькую жизнь» Янагихары (надо все-таки дочитать) и, неожиданно, словарь культуры XX века Вадима Руднева; я уж собирался купить, а тут старое издание. Библиотекарша говорит: я пожилой человек, она говорит: мне 68 лет. Мне страшно дома одной. Я включаю телевизор без звука, чтобы только мелькал. Сижу за компьютером, спиной к нему. А у сына телевизора совсем нет. Ему 38 лет. Женат уже 11 лет. Мокрая зима как вид из окна онкодиспансера. Таджикские елки и девочки в ботинках. Лупоглазые трамваи, соляная каша, верность — лучшая защита от СПИДа.
И в этом году хоть какие-то эмоции мне снова доставляло только омерзительное: чужая половая невоздержанность, всё, связанное с исламом, медициной, постоянные мысли о чужих запахах, о сокровенном, о смерти и разложении. Триста дней в году, отправляясь спать, представлял себе, как стою на виселице с толстой петлёй на шее, а иногда сам выступаю в роли палача. Иногда я размышлял, что чувствовали те русские дурачки из чеченского VHS-видео, — «Не надо, вы же добрые люди!» — «Добрые, добрые... добрыши!» Но жаловаться постыдно, я и сам не люблю тех, кто часто жалуется — живи с гордостью и умри без позора, тaк вот, думаю, лучше всего. Плюю на кремлевские звёзды и надеюсь, что вселенная сколлапсирует.
Когда вижу молодых (и не совсем) мамаш с колясками, представляю себе их лицо в момент, когда в них кончают, это очень забавно, очень! попробуйте и вы.
Одни и те же слова, сказанные (а особенно — написанные) разными людьми, имеют разную массу. Это было бы слишком просто, если б касалось только односложных текстов, но на крупные тексты правило также распространяется. Да и ценность любой философской идеи стоит определять только возможностью адаптировать её для обывателя. Философия-сырец совершенно не нужна: это полное бесполезное говно, а философы — гнусь (хуже только люди, кончившие лит. институты). Хорошо бы, большинство изысканий погибало на стадии вкратце обоснованной идеи.
Люди, лёгкие на то, чтобы прослезиться, никогда ничего кроме презрения и неприязни у меня не вызывали.
Сколько с утра некрасивых людей с несвежими харями и в таком же, без сомнения, исподнем в вагоне метро! В царстве божьем такое попросту немыслимо. Я читал на одном мусульманском сайте в разделе «имам отвечает» или нечто вроде терпеливые ответы специалистов на наиболее волнующие трепетных саляфитов вопросы — является ли смегма наджасой? Крупное или малое омовение совершать после прикосновения к клитору? Испражняются ли в раю? — на последний вопрос ответ был такой, что, мол, все сожранные одесную Аллаха финики не превращаются в фекалии, а выходят кожей на манер амброзийного пота. Изрядная теория! У христиан, впрочем, тоже нечто схожее, что неудивительно, впрочем, тк изобрели всё евреи...
Поразительно, но среди десяти стоящих на остановке тупоумных старух каждый дед с вонючей пастью выбирает именно меня для того, чтобы спросить — доеду ли я на двадцать шестом до Загородного шоссе? Идет ли он до Даниловского кладбища? Сворачивает ли сорок седьмой налево в сторону Павелецкой? Do I look like a fucking friendly person? Do I look like a fucking NPC to you? Сталкерить людей стало слишком, слишком просто. За четыре минуты узнаешь больше, чем сам хочешь. Раньше в этом был какой-то азарт (нечто подобное, наверное, бывает у охотников). А теперь скука, господи, какая скука.
Жду чуда или смерти — и то, и другое, по сути, чарующе и беспроигрышно.
Мысли о смерти навевают на меня уныние. Смириться с неизбежностью собственной смерти несложно, на то есть специальные механизмы в голове, но чужая смерть приводит всех ее случайных свидетелей в оцепенение и тоску. Смерть — тихая горничная. Ее никогда не видно, но вся работа сделана. Это я к чему. Я шел и размышлял о том, что это за чувство, когда смерть взмахивает крылом над кем-то рядом с тобой так близко, что видишь быструю тень и чувствуешь ветер (как из тоннеля метро). Так вот, это чувство — досадное. Ужасно досадно от смерти. Хуже просто некуда. В сербском языке dosadno значит скучно. Что-то между скукой и досадой (как она воспринимается в русском) и есть это ощущение.
Как я уже говорил, море стало моим первым крупным разочарованием, хорошо осознанным во взрослой жизни. Оно, как я и боялся, оказалось просто массой горькой на вкус воды, да ещё и неприятно бульонной. В море полно подозрительно невидимой жизни, а само оно только и ждет, чтобы слизнуть человека с песка и потопить. Плаваю я очень плохо, по лягушачьи, и отношения с морем не сложились — по этой же, в том числе, причине. А секс не разочаровал, потому что в нем полно глупости и хулиганства, неожиданных запахов, нелепых звуков, неловкости и прочего занятного. Хоть я и остаюсь в основном теоретиком-эпикурейцем в половой жизни, мой интерес к ней всегда был велик, но, скорее, с технической, исследовательской точки зрения. И кто не согласится с тем, что вид чужих половых органов — штука веселая, вызывающая в основном радость и волнение?! И насколько смешны люди, относящиеся к сексу как к священнодействию, камлающие, проводящие сложные ритуалы! Правда, только этим они и смешны. Сильно сомневаюсь, что некто, серьезно относящийся к совокуплению, может быть остроумным. Я помню из подростковых лет несколько приятелей, способных отказаться ради унылой прогулки с поцелуями взасос от попойки. Поцелуи взасос, продолжавшиеся десятки минут. Клянусь дьяволом! Что можно 10 минут делать в чужом рту? Как не начать отвлекаться на мелочи? Не чувствовать холодной клейковины в трусах, сковывающей боли в мошонке? Второе, что меня разочаровало сильно позже — это сумасшествие. Я всегда был очарован душевнобольными. Они казались святыми недостижимого нонконформизма, их было мало, они привлекали и пугали просто невыносимо. Позже, когда везде появился интернет, сумасшедшие начали плести свои коконы в рунете: всех их я знал как наблюдатель и обожал. В основном это были шизофреники — шизофрения самодостаточна и интеллектуальна. Неприятно ведь смотреть на умственно отсталых, на слюну, чувствовать запах больничного кала и сквозняки на курительной лестнице. Потом появились соцсети, материала стало чересчур много, и, получив возможность охватить его взглядом и как-то обобщить, я расстроился жутко. Конечно, они сладко шокируют на первый взгляд. Но потом узнаешь больше, смотришь на них, на плоскость и стереотипность выводов, на неизобретательность маний, на неразборчивость в теории — какая-то пена вонючего православия, антисемитизм, государственность — мне не встречались сумасшедшие со свободным духом, всё какая-то oпричь и тоска. Безумие стало большим разочарованием, но мне не грустно: ведь ещё умирать, надеюсь, что по собственному желанию. В общем, не грустно, да! — просто решил конспективно обобщить все то, о чем размышляю последние пару недель. А может быть все это оттого, что я любил всегда только нечеловеческое, страшное и омерзительное. Вот М.Ш., между прочим, тоже любит, только никогда об этом не пишет — а я всю жизнь о своей любви пишу.
Некоторые вещи, до которых люди доходят при помощи своих партнёров, мне приходится постигать в одиночку, иногда задавая знакомым вопросы. Люди считают, что я над ними подшучиваю, но я спрашиваю всерьёз. Иногда даже получаю действительно ценные ответы, безо всякой мишуры. От тех, как правило, кому я доверяю (и которые так или иначе доверяют мне). Так, к примеру, совершенно ясный ответ на вопрос «зачем вообще с кем-то жить?» я получил от Л., объяснившей, что жить вдвоём элементарно легче в бытовом плане. Я сам никогда бы не додумался. Все, что мне приходилось видеть — семьи моих друзей, переставших быть друзьями, семьи чужих людей с их совершенно непонятными жизнями — приходилось наблюдать как бы со стороны, домысливая всё то, что происходит внутри. Более всего меня смешили показная ревность, запреты одного партнёра другому делать что-то, обиды и истерики. Становиться свидетелем всего этого было неловко, но невероятно познавательно. И, дорогой друг, ты можешь понять, что жизни я учился исключительно наблюдая за чужими жизнями и пытаясь подражать социальным шаблонам как могу — а выходило, понятно, жалко. Но мне не грустно! Мне не грустно! Ведь, в конце концов, qui est le monstre, toi ou moi?
Одной из самых удивительных загадок для меня является происходящее под балдахином супружеского ложа. Надеюсь, что у людей всё не так жалко, как, к примеру, у моих родителей — не просто же так люди выходят замуж и женятся, верно? Должно быть что-то особенно прекрасное, и оно разблокируется только после официального брака. Например, можно в любой момент попросить состоящего с тобой в браке человека плюнуть тебе в лицо, и он это сделает. Или мастурбировать во время завтрака. Или попросить его мастурбировать во время завтрака. Или попросить его читать тебе стихи Рильке, пока ты блюёшь. Должны быть новые степени свободы. Новое, непостижимое, запредельно свободное. Выше телесного, ближе к богам! То, что с бойфрендом или девушкой ты позволить себе не можешь. Ведь это чужой человек. А тут уже — кровинушка. На днях спросил одну знакомую, обрезан ли её муж, потому что сам задумываюсь об обрезании и всячески собираю инфу. Но она сказала, что не станет обсуждать со мной такие интимные вещи! Я очень удивился. В западном мире это, вроде бы, совершенно будничный вопрос. Вот я не обрезан, крайней плотью улицы мету! И мне не стыдно! Мне не стыдно. Шел утром за юношей, от которого пахло Dior Fahrenheit! Не люблю розовый цвет. Еще — зелёный чай. Натоптыши. Запах спермы. Чёрный кофе с сахаром. Вкус губной помады. Когда таксист не выключает радио. Русские кладбища. Бетховена. Пепси-колу. Который день, а то и месяц не дают покоя мысли об эстетике тонико-клонических судорог при асфиксии. Проснулся вчера 4 и больше не уснул уже; в итоге поехал на работу на два часа раньше. В метро снова ехал с двумя ментами и их собаками. Одна из них, огромная вонючая немецкая овчарка, постоянно нюхала промежности стоящих рядом женщин, а те панически смущались, но делали вид, что умиляются.
Каждый мой половой акт за последние лет 10 — это какой-то бизарный калейдоскоп порнографических клише. Здесь нет больше ни моей фантазии, ни свободы внутреннего зверя. Я просто делаю так, как видел в кино. Копирую и подражаю. Это нелепо и глупо. Коммерческое порно — консервативное и противное авангарду явление. Я чувствую себя таким глупым — практически идиотом. От своей глупости я пережил уныние и ужас, и еще отчаяние, а теперь вообще нахожусь на задворках какой-то серой обыденности. Людям, живущим наполненной чем-то важным жизнью, наверное, нет необходимости думать об этом, но я думаю о собственной глупости — и стыжусь её покаянно — каждый раз, когда не думаю о смерти (но не своей, что мне своя смерть, куда мне с ней?)
Не очень верю в существование влюбчивых гетеросексуальных людей. У гетеросексуальной влюблённости есть естественный эволюционно оправданный предел: однократное семяизвержение в полость влагалища. Поэтому гетеросексуальным людям не дoлжно судить о любви. Н. говорит: самой мне не нравится трогать себя изнутри пальцами, кажется это отвратительным — мягко-ребристая поверхность. Я думаю, она права по-своему: всё же вагина потрясающе утилитарна, продумана так, что хоть встраивай в МКС. Не дают покоя мысли об эстетике тонико-клонических судорог в общем и целом. Пересмотрел все видео с эпилептическим grand mal на ютьюбе по многу раз (единственное, что раздражает, это клокотание пены в горле по завершению, но тут звук можно делать потише). Нарастающий в начале припадка крик, когда несчастный уже без сознания, и воздух судорожно выгоняется из легких — это просто нечеловеческое. Совсем не осталось друзей-мужчин, один и тот далеко; в основном женщины, но с женщинами дружить очень трудно. С радостью дружил бы с гомосексуальными мужчинами, но очень стесняюсь своей неловкости и отсутствию вкуса (для женщин это вообще, кажется, не имеет никакого значения...)
Еду в метро, читаю Жибо, но отвлекаюсь: Обычная темноволосая девочка с несмелыми стрелками набирает в заметки телефона: Мне нравится разговаривать с тобой, вынося что-то новое для себя из твоих суждений... нравится, что ты всегда приедешь по первому моему зову, и я всегда могу расчитывать (автокорректор на телефоне вежливо поправляет: рассчитывать) на тебя. Ты пахнешь пряностью. Кроме шуток, отдал бы немало за возможность прочитать эту заметку полностью (и еще за некоторые небольшие подробности). Другая, со страшненьким, но наглым и деревянным лицом (спалил её имя вконтакте: Елена Абдуллаева) быстро, на доли секунды зумит чью-то аватарку (высокая девушка стоит на фоне закатного моря), открывает вотсапп, ей кто-то пишет: ахахахаха она просто ебнутая лесбуха, отвечает смайликами. Девочки-студентки на трамвайной остановке разговаривают о какой-то косметике; будь я девочкой, я разговаривал бы с другими девочками только о том, как охуительно быть юным. И целовал бы ежесекундно влажные свежие вишнёвые рты своих подруг. Кажется, чудовищное количество красоты утилизируется, даже не будучи распакованной, не говоря уж о том, чтобы быть заслуживающим образом сервированной. Ужасное, ужасное расточительство.
Вчера были в консерватории и слушали студентов, пока не попорченных славой и нищетой: я, А. и её девушка, драматически похожая на молодую Йоко Оно. А. очень мила и всё время смеётся. Запомнились: рыжий тромбонист, красивая скрипачка-осетинка Индира Скаева (нашел ее страницу вконтакте и расстроился: христианство, семейные ценности и подавляемая мечта о карьере модели; осетины точно такие же поехавшие на религии, как и какие-нибудь лезгины, видимо, это часть культуры, вернее, заменяющая её пульпа, культура бывает только у язычников), еще одна несколько шизофренического вида скрипачка с нечистыми волосами, но ураганной страстью исполнения, и еще одна скрипачка, смахивающая на Ирму Грезе. Скрипачки, как по мне, все немного ёбнутые, вроде как и девушки по имени Маша — кто-то больше, кто-то меньше, кто-то в хорошем смысле, а кто-то в плохом... Бетховен как всегда плох, Рахманинов прекрасен, а Брамс мне очень нравится — думаю, у меня ужасный вкус. А. мило поглаживала свою девушку по коленке. А на сцене гетеросексуальных мужчин и вовсе, кажется, не было, одни твинки. Зато в зале куча старух. Ненавижу такую погоду — непонятно, то ли жарко, то ли холодно, спина мокрая, а сам продрог. В Юникло примерочные глухие, в них пахнет горячим потом предыдущего посетителя. Была бы у меня фантазия, а не сыр с дырками, мог бы и помечтать. Еще шел домой и думал о том, как это ужасно, когда никто не хочет с тобой целоваться. Секс это ерунда, ебаться всегда найдутся желающие, в сексе эмоций мало. Чем старше я становлюсь, тем уже бутылочное горлышко, куда могут просочиться те, кто захотел бы поцеловать меня. Думать об этом неприятно и страшно. Снова снился отец, вернее, его отсутствие, он куда-то пропал и никто его особо не искал, причем было очевидно, что пропал он при обстоятельствах, не располагающих ни к чему хорошему. А потом я проснулся и испытал облегчение, потому что второй раз он уже умереть не может. Мёртвые прекрасны.
В конце платформы на Китай-городе целуется пара подростков. Он в дебильной панамке, а у нее небольшая прогения и большие глаза. Как и любая девочка, которая может мне понравиться, она похожа на О., последнюю влюблённость из 2013. Он выходит на Тургеневской, она палит ленту в смартфоне и достает катышек из уголка глаза. Думаю о том, мокрая ли она, но уже не думаю. Все равно. На Сухаревской воняет говном. Подумал, как мало для меня значит фикшн: мог бы вовсе его не читать. Поэтому, вероятно, и фэнтези не полюбил, и сам ничего не смог придумать — пишу только о том, что было. Ввиду этого даже обидно, что нет ни бога, ни чудес, да и во вселенной мы, скорее всего, одиноки.
Трудно любить человека — голого, покрытого мурашками, стоящего перед тобой с отпечатками резинок от белья на теле, стыдящегося своих родинок и бледных, сухих, спящих половых органов. А просто любить — атлетическое строение, юность, возбуждение — это лучшие из нарядов. Что же делать с голым, стоящим перед тобой с расширенными от страха глазами? С волнами отдающей воздуху тепло анатомической единицей? Его не хочется ни обнять, ни ударить. Кинуть ему одеяло, чтобы завернулся в него? Рассечь ему кожу лезвием, чтобы сначала показались белые пленки, а потом полезли бесстыдно облака желтого жира? Ничего не хочется. Гибер пишет в «Моих родителях», как разговаривает по телефону с отцом — усатым неудачником, сильно потеющим мещанином, а в это время его друг вылизывает Гиберу задницу, отец же об этом, конечно, не подозревает. Через главу он жалуется на то, что грибок не дает ему жизни, причиняет ужасные страдания, между пальцами ног мокнущие трещины, мучает сильная боль — тогда у него, по всей видимости, уже начался СПИД, поэтому вылечить грибок стало не так-то просто. А я еду в метро и думаю о том, что нипочем бы не стал вылизывать задницу человеку, у которого на ногах грибок. Вспомнил вдруг о том, как в детстве стал объектом домогательств в поезде «Неман» Москва—Гродно. Я был крайне пухлой и румяной деточкой лет восьми с сиськами, увенчанными впуклыми нежными сосочками и белоснежной гладкой жопой, с очаровательным заиканием и в больших роговых очках, так что мой совратитель имел катастрофический вкус к юношам. На меня эта история никак не повлияла — не успел же он меня выебать, в конце концов. А если бы и успел, думаю, тоже не особо бы повлияла... Зато запах мужчины — прокисший пот, запертый в синтетической рубашке, горячий перегар, громкое дыхание (таких особей полно на любом корпоративе) запомнился навсегда и вызывает стойкое отвращение. Такого человека всегда хочется ударить ножом в живот.
Очень важное вот что — понял, что не знаю, как жить, не умею. Знаю, как умереть, но это проще простого. Но хотелось бы иметь точный и понятный ответ — что люди делают, когда они встречаются? Что происходит между людьми в выходные? Если они приходят в бар — как разворачиваются события? Они создают какую-то историю или обсуждают случившееся в общем прошлом? Они трогают друг друга? Смеются потому что им смешно или потому что надо? Целуются после сигарет, сосут друг другу члены в туалете, встречают утро тахикардией и прерывистым пульсом, мокрыми ногами, несвежей кожей. Как понять, что делать с людьми? Как понять, что они должны делать с тобой? Сладкая зависть, истома, камень в желудке всякий раз, когда думаю о пропавших без вести. Вышел из дома и не вернулся. Был замечен дорожными рабочими в районе 115 километра, после чего его местонахождение неизвестно. Застрял между словом жив и словом умер. Скучают и пылятся дома вещи. Устаревает музыка и репосты в сети. Заходил в 11:44 16 октября. Потом статус вовсе исчезает. Гулкая пустота. В моей жизни, наверное, слишком мало новых людей (их нет вообще). Но как заново рассказать им всё, что я чувствую, тысячи моих ненужных историй, маленьких тайн. Кому это нужно, когда умирают родители? Бывшие друзья проживают громоздкие, нелепые, чужие жизни. Лучше всего потеряться и никогда не быть найденным, быть похороненном на тенистом заднем дворе, на ничьей земле, которую через десять лет закатают в стекло и бетон, и никто никогда ни о чем не вспомнит.
Никогда в жизни не приходилось быть любовником замужней женщины, а теперь думаю, что это мог бы быть неплохой и нестыдный совершенно опыт.
Установил Tinder (последний раз делал это во времена динозавров), всё там ужасно: лица кажутся одинаковыми и сценарии фотографий тоже, к каждой возникает десять вопросов, ответить на которые некому. Также тиндер неприятно коммерциализировался, теперь нельзя сделать так, чтобы мне не показывали старух. А в остальном — нагулявшиеся губастые девочки, ищущие уверенности в завтрашнем дне, тощие педики в спортзалах или на вечерних улицах. По-прежнему нельзя выбрать только азиаток или транссексуалок.
Все мы читали Гарсию Маркеса и справедливо ненавидим его за старческое нытьё, несвежий запах изо рта и пенсионерскую многословность. За Г. М. же следует целая, есть такое фанерное совковое слово, плеяда замечательных латиноамериканских писателей. Все они как один стары, прокурены, носят фетровые шляпы, напиваются, а также думают о самоубийстве чуть ли не каждый вечер. Девушки их не любят, но сальсы они продолжают посещать. Бедняги! Невидимый господь наказал их долгой и мучительной жизнью. В «Ста летах одиночества» меня неприятно поразил тот факт, что один из героев запросто умял восемнадцать (или что-то вроде того) варёных яиц. Вот это магический реализм! Это вам не волшебная пыль и не дудочка Пана по утренней росе. Я однажды написал двадцатистраничный рассказ о том, как сам себе делаю вазэктомию садовыми ножницами. Рассказ вышел очень хороший, но показывать я его никому не стал, а однажды, когда разлилась черная желчь, и вовсе сжёг в печи. Iudica me deus! Всё это я начал писать ради того, чтобы рассказать вам о контактном зоопарке, виденном мною на днях в одном из крупных торговых центров. Противная девочка за уши вытаскивала бедного испуганного кролика из-под пластиковой табуретки. Я ненавидел ее в тот момент (наблюдая за всем через стекло с нейтральной стороны). Пожалуйста, не водите детей в контактные зоопарки. А лучше вовсе не имейте детей. Апостол Павел одобрял! Он сам иссёк себе семявыводящие протоки при помощи кинжала, украденного на рынке у пожилого еврея. Впрочем, тогда все были евреями — такое уж было время. Последние дни, мир живет последние дни!
Вижу в метро унылую высокую девушку с очень длинным носом, строго указывающим на смирно сложенные девушкины руки. Она делает вид, что спит, но держит ухо востро и посматривает черным глазом из-под век. Представил, как сосу её длиннющий нос и стало смешно. Но потом стало грустно. Вчера ворочался и не могу уснуть, татуировка на ноге, намазанная кремом, прилипала к простыне, очень неприятно, вспоминал стихи.
Дети до половозрелого возраста — отвратительные животные, разросшиеся, прожорливые зародыши, лживые, хитрые, юркие твари. Я ненавижу детей. Мне хочется кричать от ужаса и гнева, когда я их вижу. А уж о том, чтобы прикасаться к ним или засовывать в них член, не может быть и речи. Особенно жалки оправдывающие свой несдерживаемый инстинкт размножения заботой о будущем человечества. Вот уж где прибежище ублюдков! Человечество разрослось так, что начало уже пожирать само себя, пропиталось токсичным исламом, засрало моря, океаны, поля и леса и живет так, словно оно и есть хозяин планеты. Единственное верное решение, которое может принять сегодня гуманист, — это отказаться от размножения — в первую очередь! — а потом уже заняться борьбой со сверхпотреблением. И в третью очередь — хорошо спланировать свою собственную смерть, чтобы не коптить небо до одурения.
Мент-альбинос в кепке с тупым еблом ведет очень нервного чувака в свое дупло, зажав его паспорт в руке. И жарко, и холодно, мокрая спина и ледяной как у мертвеца лоб, на Сретенском сильно и сладко пахнет заварным кремом — какой-то дорогой сладостью для воннабишечек Женщина с хуевыми волосами наклеивает на крупную круглую пятку пластырь, прислонившись к стене в переходе, у нее лакированные туфли, на сходе с эскалатора чуть не сталкиваюсь с длинноволосым юношей в очках, он похож на Альтерман. За доли секунды представляю, как целую его в рот Отнёс книги в Тургеневку, она изнутри в десятки раз меньше, чем снаружи, и книг как будто бы мало, заблудился в тёмных стеклянных переходах между зданиями, подергал закрытые двери, в читальне — головы за компьютерами — как капустная грядка... Всё смешалось в голове и ничего не хочу (или что же?), словом, скучно! и как-то досадно, простуда дерёт в горле, на Тургеневской сел напротив милфы в босоножках и с темным лаком на ногтях ног — вышла на следующей, а на её место сел жирный гей с надменной рожей и пакетом TOGAS— Он в поло Boss, и у него мезиальный прикус. Чувак с тату — ловцом снов — на локте, смешно. Aber so ist das Leben! Много жирных (и я!), у женщины опухшие ноги засунуты в туфли с ремешками, торчит паскудный следочек. This is Botanicheskiy Sad. Change here for Moscow Central Circle
Меня пугали натоптыши, внезапные запахи и звуки, засохшие пятна и несвежие рты, грязные скомканные тряпицы, непонятные начатые мази и куски марли, рубцы, отделенные от тела волосы, разворачивающаяся жуть чужих половых органов. бывали дни, когда я не мог встать с кровати от ужаса Непонятны принятые ценности, долгосрочные стремления, парадигма стерпится-слюбится, трупная бульонная вонь варящегося супа, кошмары стоптанных тапок, грязный хлам, раковой опухолью растущий на балконе, ранние морозные утра, сладкий чай с колбасным бутербродом за клеенчатым столом Непонятны слова «забери меня отсюда», имя Виталик, изжога и потная водочная духота семейного застолья, вонь мужичьих подмышек и тёщиной капусточки, тревожное автобусное курево, кладбища и огороды, подъезды и дома, мне ничего, ничего здесь не понятно
Насколько же мне отвратителен московский (и вообще, наверное, российский) общепит. Все эти бадьи заготовок, похожих на рвоту, подернутые нежной плесенью салаты, забытые в огромном и грязном кухонном холодильнике. Угнетенные и бесправные, пугливые, словно мыши, официантки в балетках. Бармены на спидах. Внезапно появившееся в дверном проеме недовольное лицо повара в грязном колпаке. Тихая лунолицая киргизская женщина, обреченно размазывающая грязь по полу серой тряпкой, пахнущей то ли хлоркой, то ли спермой, — и над всем этим гнетущая постсоветская обыденность. А девочка-менеджер всегда зла — у нее, может быть, киста в яичнике и мужик паскудный, да и мало ли как может обезобразить дух человека вечное отчаяние и нищета? Под штампованные вывески и полиграфию франшиз смогли уместить тоскливую кабацкую каждодневницу, вопящую от экзистенциального отчаяния спальных районов безымянных городов-стотысячников. Вермут и роллы «первое свидание», дежурный борщик со сметанкой для быдло-мужичка, остро попахивающего потом из прорехи разошедшейся на пузе синтетической рубашечки, неизменные девочки-подруги, которых никто и никогда не полюбит по-настоящему. Зайти на кухню любого российского кафе или ресторана — все равно, что наткнуться на стыдный тайничок подростка — какой-нибудь хрустящий носок со странным запахом, мятые полпачки сигарет или еще что похуже. Все это ужасно и стыдно, и не выйти из этого колеса перерождений никогда, и не выйти вашим детям, и не выйти внукам.
«В Свердловской области ушла в минус добывающая промышленность. Означает ли это, что шахты стали загружать уголь в землю?» Пахнет в вагоне метро немытой мужской промежностью. Даже предполагаю от кого: вон чувак с хуевым блэкворком на кисти, и рожа у него красная и отвратительная, как постгнойная луна, вся в кратерах от акне. Заметил, что многие еще вчера молодые плешивцы особо ярко блестят обручальным кольцом, то бишь, недавно была женитьба. Едут такие красавцы в метро на работу, а синенькая рубашка женою выглажена. Хорошо! А что случается с мужчиной, который не успел жениться до того, как у него появилась плешь? Конечно, весь он становится пористым, пахнущий потом и поросшим грубым волосом неостроумным полудурком, и через пару мучительных лет ухает в могильник. Противно смотреть на свою гнусную морду в стеклянном отражении раздвижных дверей. Слабая боль в желудке который месяц напоминает о всяких нехороших вещах.
Вижу в метро полусимпатичную девочку за 25 с хуёвыми венами на ногах. Сестра моя, товарищ! Прижаться опухшей мордой к тощим твоим желтоватым ногам еще вчера свежей красавицы и замереть, овосковеть навечно. Напротив сидит престарелый папаша лет сорока, минут 15 обсасывает свою приблизительно двухлетнюю дочь, омерзительное зрелище, блевануть бы, да нечем. Все эти дни думаю о Гибере. Спрашиваю себя о своей сексуальности и по привычке вру. Утром, лёжа в постели с легким похмельем, думаю о теле Е.B. Гражданская жена друга — один день в Москве проездом из Турции. Увядающая натуральная блондинка с массивным черепом. Свозил её в район Раменки, чтобы показать дом, в котором она когда-то выросла. В «Перекрестке» купила в поезд 0,3 российского коньяка. Я купил слойку с сыром. Новые станции метро скучны и бездушны. Две вчерашние школьницы с крашеными волосами беспокойно обсуждают мелочи (мышиные говна, excrements de souris) свежими, сладкими ртами. У одной грязные белые носочки и кеды. У каждой — гитара в чехле. Яркие крашеные волосы и порезы. Русская пунктуация глупа и нелогична, а еще чудовищно манипулятивна эмоционально; что угодно, написанное с точкой с запятой, выглядит патетически. Достал ещё пачку феназепама. Подстриг когти хорьку. Купил матери билеты на самолёт. Гордиться нечем и тужить тоже не о чем.
Невыносимо жарко. на работе так душно, что начинаю различать людей по запахам их секретов. Утром в метро обдало гнилым духом из чьего-то пародонтозного рта, и стало так тоскливо не по себе от этой желудочной вони, тоскливой глубокой могилы. Читал защитительные речи Реве и кое-какие воспоминания о нём, написанные усталыми педерастами с хорошими библиотеками, мысли о том, что меня собьет машина, немного отошли на задний план — летом умирать постыдно и жалко, утром поляк спрашивал у спешащего на работу русского менеджера с залысинкой дорогу куда-то, а русский менеджер ему отвечал снисходительно и добро, поляк довольно хорошо говорил по-русски и стал желать русскому менеджеру здоровья, а русский менеджер сказал — у меня-то брат тоже поляк! ну, тут я уже довольно далеко от них отошел и больше ничего не слышал, впрочем, наверняка это пиздеж был про брата. Девушки в босоножках читают Умберто Эко, они очень умны и весьма избирательны в еде, чуть меньше — в мужчинах, старухи кутаются в гробовой тюль, парит под сводом неба июньская тоска.
В пять утра восхитительно пролилось вдруг по мышцам горячая, томительная болезненность, запылала кожа, мысли стали как бумажный мусор, 38.5, кусок стекла в горле, не могу согреться, похороните на заднем дворе в безымянной могиле Заниматься любовью с высокой температурой — необходимый и скучный опыт. Тело партнёра кажется прохладным и чужим, из подмышек остро начинает пахнуть лихорадочным потом — будто коты нассали в подъезде, в голове бухает маятник, потом смазанно и быстро кончаешь словно кипятком Когда лихорадка выходит на плато, приятных ощущений не остается, кипит голова, болят глаза, трудно выйти из дрёмы, совсем невозможно встать за водой — она холодная, надо греть в микроволновке, а значит — будет горячая внизу и холодная сверху. И как же тяжело вставать! И не встаю.
Поймите, родные, самые близкие, любимые люди: такие проблемы, как повышение пенсионного возраста или ОСАГО или КАСКО или еще какая-нибудь малопонятная аббревиатура могут волновать только ипотечного обывалу, который сгорбившись ходит в протертых на жопе штанах по одному и тому же маршруту в паршивом своем вонючем бесславном городе-бараке, раз в год насаживает деда на палку и выносит его с просветленным лицом на главную площадь, чтобы потолкаться среди точно таких же убогих пингвинов, а также, как состарится лет в сорок, долго-долго ночью стоит над унитазом, выдавливая из себя последние капли мутной мочи, проталкивая их что было сил через распухшую, хронически воспаленную простату, от напряжения гулко попердывая, потом забирается по одеяло, где несвеже дышит тестообразная, жуткая предрассветная жена с длинными водорослями половых волос, с полянами родинок на нездоровых телесных просторах. Да! Мы приветствуем смерть! Почему бы вообще не исключить любое сотрудничество с государством — его любое проявление следует расценивать как насилие, ведь само государство синонимично насилию. Государство не заслуживает по-хорошему даже презрения, да и ненавидеть его как врага трудно — в понятии врага есть что-то от чести и достоинства, государство же уродливо, и ни чести, ни достоинства, ни славы не имеет. Оно — эклектичная картина нечистоплотного московского художника, лужа блевотины возле Казанского вокзала, оно не ты и не я, а нечто чуждое, уродливая тюрьма с нарисованными окнами. Выбирать стоит смерть, искусство, небинарность, отрицать — государство, религию, любые запреты и несвободу, но по поводу возраста, когда тебе начнут бросать корку хлеба под ноги, рассуждать попросту глупо.
Ненавижу женский парфюм. За всю жизнь ни разу не сталкивался с адекватным его применением. Эти сладкие запахи и оттенки, шершавые толстые пыльцовые стержни в миллиарды раз усиленных фальшивых химических цветов втыкаются мне прямо в мозг через ноздри. Сиропы, стекая по пластмассовому слепку лица, застывшего в удобоваримой гримасе, плавятся, капают на горячий асфальт, а его подметает бесконечная синтетика и пористые пластики подошв. Никто этого на самом деле не хочет жизни, которую живёт. Это, как скажут люди, что называется, умные, как говорится, уважаемые, крайности — и «ну-вы-же-все-сами-понимаете». Любые убеждения обрастают мхом невероятного недопонимания. Покрываются заботливым льдом сладкого невежества. Никто ничего не хочет и никому ничего не интересно. Религиозность оказывается обсессивно-компульсивным расстройством, неврастенией и суеверностью, политические убеждения строятся на пропаганде и людских толках. Как монах-бенедиктинец пятнадцатого века, человек проживает жизнь в темноте, в гари, в какой-то лихорадочной дреме, в монотонных заученных молитвах на чужом языке. Каждый день это падающее дерево. Каждый день это еще один скомканный и выброшенный черновик с крайне дрянным рассказом, написанным через силу. Каждый день это тошнота. Я живу с постоянным чувством ужаса. Я просыпаюсь в страхе и засыпаю, представляя, что меня возводят на виселицу и вешают (или же обезглавливают на гильотине). Меня пугает все то, чего я не понимаю. А не понимаю я и вовсе ничего: как отличить красивое от некрасивого? Как понять эстетику? Как узнать все о том, что мне интересно? Почему шестнадцатилетние девочки в социальных сетях могут отличить хорошую картинку от плохой, а я — с трудом? Что такое постинтернет и что будет дальше? Как разбираться в аниме, исламе, вебпанке, брутальном дэт-метале, эстонской поэзии, китайском языке, философии, живописи, литературе, миллионе других вещей и дисциплин одновременно? Меня не устраивает пустой лист бумаги. Он олицетворяет кошмар. Я просыпаюсь в страхе и засыпаю, представляя, что меня вешают. Я живу с постоянным чувством ужаса. Я не могу выбрать что-то одно. Я не могу выбрать пальто в магазине. Я не могу выбрать магазин. Не могу выбрать город. Не могу выбрать что-то одно и поэтому выбираю вообще всё.
Низко начинающийся разрез ягодиц это так некрасиво. Напоминает груды ледяных закостенелых трупов на черно-белых фотографиях из лагеря Аушвиц-Биркенау. Трепеща от желания и вожделения, снимаешь с девушки (ну, или юноши) трусы, чтобы уткнуться лицом между ягодиц, а там вдруг напоминание об ужасах второй мировой. И грустно коричневеет кожа вокруг стыдливого ануса. Эта кожа никогда не видит солнечного света. Представьте, каково ей! Однако мне по-прежнему кажется, что тонкие щиколотки (или голени? может, икры? никогда не мог запомнить, что там как называется на ноге) — прямое благословение Богини-матери. Понимаете? Прямое благословение Богини-матери. Как природно светлые волосы. Как рассветы над городом! Как песня ветра! Как музыка воды!
Самый опасный враг религии, прежде прочего, ты сама — не пытающаяся по-лавеевски скрыться от себя же под маской дружественного старины-дьявола, отвергающая недоказуемое и неоправданно злое либо доброе; но та самая привычная и ненавистная, известная до непристойностей ты, и даже не столько твой разум, сколько попытка его гармонии с телом — идеально порочный и восхитительный союз на земле.
Есть несколько активистов, которые святостью своей заставляют меня поеживаться каждый раз, когда я о них слышу. Ну, то есть, они по-всамделишнему русские святые, блаженные, мученики. Я, хоть в бога не верю, чувствую себя таким говном всегда, когда с ними как-то (чаще всего в сети, потому как не часто оставляю свою горькую келью) пересекаюсь. Они вступаются за самых сирых, самых убогих, отверженных, покрытых коростами страдальцев, умащивают их язвы своей слюной и дают надежду этому миру. За них никому никогда не нужно поручаться: хорошо известно, эти люди не возьмут чужой копейки. Сами они готовы поручиться за многих, и, в случае, когда тот, за кого поручились, надежд не оправдал, с них тоже ничего нельзя взять, ведь они поступили так из безграничного человеколюбия и детской доверчивости. Страдают они образно, ярко, выпукло, так, что хочется себе голову разбить о стену. Так же начинают страдать и те, кто берет их за образец. Их обвинит только государство, бросит их в застенки, изобьет и подвергнет страшным мукам, пьяное быдло будет тыкать в них жирными от шашлыка пальцами, дышать перегаром, смеяться, унижать. Но разве можно унизить святого? Когда Христу плевали в лицо, он старательно собирал харчок пальцами и съедал, а плюнувшего ждали тысячи лет мучений в кипящем котле с адским супом. И если эти мученики — неохристиане, постхристиане, сверхтерпимостью берущие на себя грехи мира, то, может быть, лучше поскорее скормить их львам. in tuo adventu suscipiant te martyres! <...> Не могу понять ни тех, кто переезжает жить из Петербурга в Москву, ни тех, кто едет жить в Питер из Москвы. Насчет второго, впрочем, понятно — обычно из-за женщины, т.е. временно. Не забывайте, что смерть ваша всегда следует за вами, и багажа у неё нет.
Мир прекрасного не имеет никакого отношения к этой полной скорбей жизни. Одна из причин, почему не могу разобраться с тем, нужны мне бумажные книги или же не нужны — то, что я вообще с ужасом представляю себе, как можно иметь в собственности больше вещей, чем можешь унести с собой. Всё принадлежащее мне с легкостью влезет в большой чемодан. И даже это кажется мне удручающе излишним.
Ясное понимание, что ты уже никогда не станешь кем-то имеющим значение, не наступает однажды после обеда. Не раздается глас с небес, не щелкает тумблер. Жизнь не делится на до и после. Это как наступление никотиновой зависимости. Попытка отловить этот миг всегда неудачна, ведь в этот момент ты лежишь на мягкой подушке под облачно-нежным одеялом в затемненной прохладной комнате и, что уж скрывать, никогда не хотел бы покинуть эту постель снова. Вещи в комнате тлеют, покрываются пылью, пахнет плесенью и затхлостью. Это уже не детская, где живы теплые и милые воспоминания, это склеп, каменный и глупый мешок, где свалены жалкие останки навсегда забытых людей, их надежд, бесконечного самоутешения, пустых упаковок от печенья, использованных ватных палочек, выгоревших чеков из макдональдса, пустых бутылок, неинтересных книжек и прочей чепухи. И ты там лежишь посреди всего этого хлама — гордость родителей, вершина эволюции, с искореженным таблетками мозгом, больным телом, удовлетворительным будущим. И уже вроде бы и знаешь, что не стал никем. Ну и все, делов-то. Вот видишь, а ты боялся. Даже ничего и не почувствовал.
Проснулся в пять и больше уже не уснул, поэтому на работу еду почти на три часа раньше. Зато погода сегодня замечательная, и нет этой проклятой жары. Купил черный-пречерный лак для ногтей, но надо сначала сходить на маникюр. Никогда не ходил раньше, живу с заусенцами размером с Татарстан и мерзкими, похожими на девственные плевы кутикулами... записался на маникюр к мастеру с тошнотворным именем Изольда. Отменил запись за час, не сумев смириться с ощущением ужаса от того, что руки мои будет трогать своими нежными холёными руками смуглая милфа по имени Изольда, а у неё, может, есть дети и пахучий щетинистый муж в Абхазии, а тут я, не хочу быть частью этой истории и этой жизни. Подожду, пока в салоне неподалёку выйдет на смену молчаливая киргизка Гуля, с простым и круглым лицом, с диким густым пучком смоляных волос, с маленькими сильными руками. У метро Шаболовская один человек-бутерброд (ломбард, золото дорого) включил другому человеку-бутерброду, женщине в розовой куртке и потрёпанных кроссовках, песню с темой саксофона на мобильнике — у нее на щитах написано напечатаем вашу книгу, ее лица я не вижу. Он держит перед ней телефон, вытянув шею — голубые глаза, подбородок, как у Чеда, закопченое от солнца лицо. Он понимает в музыке! Представляю себе, как они ебутся — наверное, скучно и долго... хотя её лица я не вижу... такая смертная скука и дождь.
Похвала всегда лишний раз напоминает мне о том, что мои стихи плохи, насчет прозы я ничего не могу сказать, потому что с ней просто, ее не жалко, это тебе не карточки Набокова, и в общем и целом хвалебные отзывы, даже от умеренных критиков, даже от людей, которые тебя не любят, ничего ровным счетом не значат, и вызывают лишь раздражение.
У девушки, над которой я нависаю, стоя в вагоне метро, очень крупные и хорошо вычищенные ушные раковины, но на затылке, в слепой зоне зеркала, комья перхоти, хоть она и тщательно расчесана — а еще неприятный светло-красный лак на ногтях. Само одиночество воплотилось в человека. Каждое утро со мной едет молодая женщина с православным молитвословом. Женщина каждый раз новая! Интересно, православным можно молиться на ходу или она просто зазубривает церковнославянские мантры? Ненавижу обращение «молодой человек», хуже просто ничего нет на свете. Снилась А. Встал, исполненный досады и всяких нелепых мыслей. Купил зубную щетку с жесткой щетиной. Иногда мне хочется кого-то обнять. Но это тоже слабость, которую я почти легко гоню прочь. Снилась в субботу Ж., беременная тройней, говорила, что одного из трех, наверное, убьют еще в матке — я спросил, разве такое возможно? — конечно, сказала она, достаточно раздавить мозг щипцами. Но ведь это уже будет не стерильная среда! — воскликнул я, но сдержанно одобрил решение. Мне кажется, что страх того, что Ж. забеременеет и родит, не оставляет меня с момента, как я с ней познакомился — а было это больше 10 лет назад. Это совершенно иррациональный, непонятный страх.
Ел на ужин творог, яблочное пюре из детского питания, доел вчерашнюю черешню. Некоторые ягоды отдавали плесенью. Переел, желудок неприятно полон, домой пришел с мокрыми от пота волосами, с мокрой спиной, с отвращением смывал в душе всю бессмысленность, тянущуюся за мной изо дня в день как жестянка, привязанная к хвосту кошки, на почте забрал книги и снова пообещал в этом году деньги на них не тратить. Я простой и примитивный, меня сегодня удивил красивый быстрый трамвай 17 и еще утром девочка с плохо прикрашенными в сине-сиреневый прядями и аккуратными квадратными ногтями на ногах, вчера я ехал с ней в трамвае с работы, а сегодня на работу. Впрочем, встреть я её сейчас на улице — не узнал бы. К сожалению, распознавать человека в лицо я начинаю встречи с третьей. И вы даже представить себе не можете, сколько неудобных ситуаций в связи с этим мне пришлось пережить.
Пищевод проходим, в просвете незначительное количество пенистой слизи. Слизистая серо-розовая, эластичная, перистальтика сохранена. Розетка кардии смыкается. Желудок расправляется воздухом, в просвете значительное количество пенистой слизи. Складки средней высоты, эластичны, продольно извитые. Угол не изменен. Перистальтика равномерна, прослеживается во всех отделах. Слизистая умеренно разрыхлена, в теле и антральном отделе поверхностно гиперемирована. Привратник проходим. Луковица двенадцатиперстной кишки не деформирована, проходима, слизистая застойна, пестрая, бархатистая. Слизистая постбульбарных отделов не изменена. Область большого дуоденального сосочка без особенностей.
Распухшие москвичи в примыкающих к пр. Мира переулках сыто преют на террасах семейных ресторанов, предынсультно багровеют еблами, полупьяно смеются и шевелят толстыми пальцами. Вытащили и бледных старух, их ноги, обтянутые серыми чулками, втиснуты в некрасивые туфли из кожзама. Собирается дождь. Дoлжно быть проблемным, встревоженным, искаженным, неправильным, ускользающим от бездушно лабораторных эмпирических проб, а не сидеть на кухне в тапочках, дoлжно не иметь тапочек, а кухню называть как-нибудь вроде гнецдоброх или ххаршиогъ, или по-монгольски — гал тогоо.
Уже перед самым пробуждением приснился ужасный сон про то, как симпатичную мне коллегу по работе убил муж. Несмотря на то, что его, вроде бы, арестовали, некоторое время он сидел в нашем рабочем чате за нее, скидывая очень личные фото, на некоторых из них она была обнаженной. Проснулся с чувством абсолютного ужаса, несколько минут пытался понять, правда это или нет. Запоминаю сны не чаще раза в пару недель — и каждый раз какая-нибудь стыдная, тревожная ерунда. Чтобы не писать про удушающую жару или бензодиазепины или секс или то что решил перечитать «Некрофила» Витткоп или лак для ногтей или притягательность нистагма у альбиноса-девочки, раздающей газеты у метро, ничего не напишу больше.
Не глядеть в глаза идущим навстречу людям и попутчикам в транспорте по пути на работу — сразу вполовину меньше ненужного спама в голове. Достаточно смотреть на лица тех, чьи пальцы на ногах красивы как у Деметры. Как вам античная отсылка, а? Еду на работу. У кондитерской, где иногда беру двойной эспрессо с молоком и одним сахаром стоит скорая с включенными синими проблесковыми маячками, в скорой сидит потный дед, а юная врач заполняет бумаги. Не сегодня, дед! (А может сегодня, но позже?) Водитель тупо смотрит в экран смартфона. У Деметры из Элефсиса пальцы на ногах, кстати говоря, самые обычные.
С самого начала имел непопулярную точку зрения по поводу принадлежности Крыма, но друзья отвернулись от меня не поэтому. А потому, возможно, что людей всегда грубо и первоочерёдно делил только на две группы: те, с кого хочется снять обувь и те, с кого обувь снимать не хочется. И уже потом дальше всё буйно ветвится, словно дерево предопределения у лютеран, как сосудистый рисунок, эмфизема легких или еще что-то очень интимное. Коллега сказала, что беременна, понял, что боюсь беременных и больше никогда не буду любить ее как человека. Еще я боюсь птиц. И всегда поражался несоответствию гибкого, элегантно-лебединого «шейка матки» тому нелепому пупырышку с вмятиной, которой она является. Но я светлый, позитивный человечек. Я имморталист. Я читаю комментарии к некоторым старым постам в жж уже совсем как переписку Батюшкова с запаршивевшим Каутским, и мне ничего, ничего не понятно. Ненавижу гиперфемининность и гипермаскулинность. Не нравится ни запах мужского пота, ни нежно-тестообразная пухлая мякоть детородных бёдер. Предпочел бы нечто среднее. Например, девочку с пенисом (женские половые органы нелепы). Спать с кем-то в одной кровати, а уж тем более под одним одеялом. Никогда не спал в одной кровати со своими партнёрами. Ненавижу автомобили и автомобилистов. Всю культуру, связанную с автомобилями, автоэстетикой, вождением. Кино. Реализм в искусстве. Ненавижу, когда пацаны выпьют и раздеваются по пояс. Когда тонкая женская шея торчит из воротника рубашки. Рубашки на девочках это здоровски, но только когда они хорошо сидят. Чаще они, увы, сидят как крахмальный макинтош на покойнике в гробу. Ненавижу популярную психологию. Когда психоанализ воспринимают серьезнее чем просто развлечение. Мотивационную литературу. Одержимость саморазвитием. Горите в аду. Горите в аду. quare id faciam fortasse requiris nescio, sed fieri sentio et excrucior
Спать бы мне до трёх дня и видеть тревожные сны после приговорённой бутылки пиросмани, но проснулся от того, что с внутренней стороны москитной сетки безумствовали две черные бабочки, два омерзительных мотыля, ангелы божьи, уродливо преображенные в истинную свою природу лучами звезды светлой и утренней, а я без трусов, во рту кислятина, на всем теле следы от белья что странгуляционные борозды, вскочил, стал хватить их, меловых, трепещущих, руками, вздрагивая от отвращения, корча рожи, захватывать за невесомую, осиную, истлевшую как будто плоть и выкидывать в окно, где серое небо, а потом — какой сон? Минут семь сидел на унитазе и с трудом помочился, хорошо еще, что день пасмурный, но зато потер себе морду и, видимо, эта пыльца с крыльев бабочек попала в нос, сразу вызвав приступ аллергии такой силы, что я залил густыми соплями все руки, громко и гулко чихал, как крупная, глупая собака, потом выпил таблетки, стало чуть полегче, выпил кофе, съел яблоко, и день вышел на плато.
Все мы неоттуда ждем погибели Сегодня неловко вышло, и вот беда: рассказать об этом нельзя В вагоне метро прицельно дует холодной струей воздуха в шею, а ниже уровня сидящих голов — настоящая парилка. Хотел бы, чтобы все начали раздеваться и ебаться, но я бы не стал (однако с восторгом посмотрел бы) и никому не позволил ко мне притронуться Очень хорошо — когда снятся живыми мертвые любимые, и грустно, когда любимые живые снятся мертвыми. Но наивно и кругом глупо рассуждать об этом, если видишь сны так редко, что потом целый день думаешь об увиденном. В снятой для фана (а не для продажи и стриминговых платформ) гейской ебле столько клише и унылых тропов что господи помилуй У метро Шаболовская видел девочку, чуть-чуть похожую на А., но потом присмотрелся и чуть не вырвало, совсем не похожа и даже наоборот, а подруга ее еще хуже, в черных кроссовках и черных же капроновых носках, подвернутых на толстых щиколотках Господи существую ли я или это в душной моей комнате в Будве клоназепамовый сон, где много лет на мокрой насквозь от пота подушке с 2010 года лежит чужое мое присохшее к пожелтевшему белью тело в ужасном предчувствии того что это не навсегда
В идеальном мире половой партнёр утрачивает возможность разговаривать после первого оргазма и полностью исчезает после второго. Позавтракал в макдональдсе, сочетание жареного яйца и свиной котлеты довольно неприятно. Как по-русски будет клитор, напомните От слова эссе хочется блевать. Некрасивые люди, милые, пишите мне свои адреса. Спустя полгода более-менее стал узнавать коллегу по работе в лицо по пирсингу в ноздре, теперь она сняла пирсинг и иногда издевательским тоном здоровается первой, но я не хочу каждому объяснять свои проблемы, смотреть фотки заранее не помогает, запоминать лица очень трудно. Пока не понюхаешь мокрые волосы человека, не говори, что хорошо его знаешь. Пока ждал очереди на сдачу крови, зашла крупная молодая женщина в блестящих ботинках, попросила на стойке ампулу для говна и пошла срать в туалет за дверью. Через пару минут смыла, долго брызгала освежителем, вышла и кокетливо передала ампулу красивой кавказской деве в белом халате. Если бы я потерял ногу ниже колена и вынужден был бы ходить с тростью и на протезе — в моей жизни ничего бы не изменилось. Но выёбываться я стал бы ощутимо больше.
Лучшее, что я могу сделать для Европы — никогда не побывать там. Кроме того, это единственный способ сохранить любовь к ней до самой смерти В метро хорошо заметны парочки, которые ночью поебались: девочка к нему льнет с влюбленными глазами, а он несколько растерян и с тупым лицом Сейчас только начинаю понимать, насколько ужасающе много времени потратил в жизни на убеждение себя и других в том, что ненавижу Москву, но с Москвой это, похоже, так не работает, например, жалуешься, что в Москве мало воды — но воды на самом деле очень много, хоть она и утопленническая; возмущаешься, что летом по ночам темно (как так?), но это тоже неправда, скорее уж белые ночи это какое-то шоу, представление для туристов, которое и увидеть-то можешь только когда юн или стар и глуп.
У нас в подвале месяцок проработала фотографиней админка легендарного феминистского паблика... жаль, что так недолго... жернова капитала быстро и жадно переломили еще один хребет, сладко покрытый рабочей станковой глазурью юного волнующего пота... спи, спи хорошо, сестра! Впрочем, герои не умирают, а у нас и так работает изрядно мало цисгендерных или бодинегативных персон, а уж тем паче гетеросексуального скоморошья и выблядиц... no shit! no shit!
М.Т. пишет у себя: если в кафе вы не платите за десерт, то десерт это вы (можно было на этом сегодня закончить) В метро видел девочку, отчаянно жестикулирующую, озабоченно рассказывающую что-то своей матери, обе — похожие друг на друга, у каждой нос и губы, образуя сложный кожаный мешок, тянут лицо вниз, между слегка румяными складками белой плоти блестят зубы и шевелятся быстрые языки; у девочки на ногах ногти накрашены в приятный зеленый цвет. Она дует губы, что выглядит некрасиво. Ее проблема явно невелика, она флиртует со всем вагоном сразу. Никому до нее нет никакого дела — кроме подыгрывающей матери. Ехал домой с Р., иногда жаль ее. В блестящем торчащем клычке есть очарование, не имеющее никакого отношения к дере-дере. Однако поглотило все это маленькое ощущение великолепие вагона «Москва» с его эпилептическими огнями. Апокалиптическими огнями. Эллиптическими зверьми. Электрическими дверьми.
Почитал стихи Костылевой и почему-то ужасно расстроился бросай ее пока никто не видит а чего бы сегодня еще написать ума не приложу
Хочется хлестать себя по щекам. Хочется, чтобы кто-нибудь (хороший и неродной) бил меня нещадно кожаными ремнями по спине за то, что я делаю (не делаю). Печальным образом не хватает денег.
В интернете врут, как в общ. транспорте с ними флиртуют транссексуалки и происходят другие удивительные события, но мне не попадались в метро симпатичные т. примерно с февраля, только ебаные деды и бабки с триллионом кератом на черепе, как затонувшие суда покрытые ракушечником
Стою на почте в очереди из двух человек, электронные талончики есть, а экрана — нет, только голос робота вещает откуда-то буквономера. Оператор 1 класса Айгуль Аскарова не может провести платеж платочной бабке, платочная бабка не выкупает, что там у нее в квитанциях не так — «программа не принимает, ПРОГ-РАМ-МА!», бабке по-прежнему непонятно, но про нее уже забыли, оттесняют, Айгуль читает со скрижалей: «Я тут одна, имейте в виду» — за мной стоит тощий лысый мужик с пачкой конвертов. Рядом старуха платит за квартиру, у нее в кошельке рубли вперемешку с гривнами У дагестанских девушек красивые глаза, пока они юны, потом становятся заебанными, осоловелыми, ненужными. А у чеченок глаза всегда злые, даже у маленьких девочек Айгуль спрашивает у меня, юридическое я лицо или нет, как будто не видно, что лицо самое обычное, отправляю письма, вот у Айгуль красивые глаза были когда-то, а потом перестали, так жить, должно быть, очень обидно, носить под белой форменной рубашкой сиреневую кофту в катышках и на золотой цепочке что-то очень тонкое и нейтральное, не разобрать, и лицо у Айгуль оплыло, на работе целый день дует в спину, даже представить трудно, как она себя ненавидит — скорее, впрочем, ей просто все равно, для себя она не очень-то и существует, во рту у Айгуль живет раскатистая буква Р и звонкий голос, в горле горская h, которую она пытается смягчать, может быть, несколько пломб на коренных зубах, плачу 187 рублей, монеты Айгуль ссыпает на прилавок, выхожу на улицу, улица медленно плавится от жары, проезжаю одну остановку на трамвае, вот и всё
Искусство на каком-то довольно раннем этапе познания становится для меня нестерпимо сложным. Более того, подозреваю, что и у множества других людей все точно так же, просто они не признаются, а некоторые еще и выебываются Русские девочки не заслуживают похоронного свадебного тюля, мужа в костюме блестящей ткани, родни из отборных потных ублюдков — у русских девочек огромное множество всепростительных свойств, нпр горячие руки утренние сонные улыбки в плацкарте или августы с «королевскими ночами», или блеснувший слюной клык, маленькие нестыдные секреты, которые непременно хочется разграбить и уничтожить Однажды целовался с коми девочкой намного старше меня, у нее были крупноватые зубы черные глаза много сладковатой слюны, чистая, но почему-то неприятно блестящая кожа на лице, будто натянутая, вышло не очень здорово, зато она дала мне послушать диски Current 93, Cruachan, по-моему, даже Danzig, потом мы никогда не виделись (но диски я вернул)
В детстве, когда приезжали с кладбища, все казалось ярче, и картошка с рыбой на ужин была вкуснее, запахи вечернего дыма от растопленных в поселке печей приятнее — контрастно с серым, скучным кладбищем, где комары были просто зверскими, а мертвецы — чужими и условными Когда еду домой, тошнит от голода, начинают трястись руки. На выходе из перехода прохожу между двух ментов, у них хорошее настроение, они смеются, вот бы наблевать им на ботинки, на улице холодно, но подмышками мокро, идешь, слушая сбивающееся сердце и только и шепчешь сам себе — скорей бы зима, скорей бы зима, скорей бы уже зима
Решил испечь морковный пирог в честь 100 дня голодовки Сенцова. Встал в 5 утра, замесил тесто, но оказалось, что нет моркови. Остаток ночи провел, мастурбируя на юзерпики А если вы ни слова не поняли из того, что я написал, то оно вам тупо и не надо по жизни, вы живете в другом мире. Возможно, даже лучшем Еду домой хер знает как, потому что назло себе сел не в тот трамвай, а он вывез меня к Тульской, где «Ереван плаза» и всегда воняет канализацией. Оттуда еду вообще вслепую, но, кажется, нащупал гнилостную Кольцевую линию и сейчас её того
Выходные не принесли ничего такого, чем можно было гордиться. Выпил дешевого португальского красного вина, искал, куда приткнуть пару найденных медицинских бумажек — с результатами ФГДС и с анализом крови. Нашел свои медицинские книжки — детская распухшая, словно в гнойной хирургии, пожелтевшая, некротизированная по краям, болел я много и изобретательно, а взрослых отчего-то сразу две штуки — и ни в одной нет записей о перенесенном пару лет назад остром простатите. Простатит я заработал самым естественным образом, стоя на митинге социалистов, господи, в пальто поздней осенью, и холодным ветром мне надуло жопу — там, дорогие, и находится простата. Болезнь запомнилась тягучей болью в промежности, бесцветными жидкими оргазмами и чувством удивительного, когда небритый молодой уролог, засунув руку мне в задницу, как-то по-особенному скрючив два пальца, ловко провел ими внутри прямой кишки, и по протокам горячо и неприятно пошла мутноватая жидкость, а я уже, неловко и матерясь про себя, пытался выжать её из серой, съежившейся от холода в кабинете головки члена на прямоугольное стеклышко для анализов. Ничего почти не читал; думаю взяться за переписку Туфанова с женой. Самого Туфанова читать не смог, да и зачем? Разве то, что люди придумывают, будет когда-то интереснее их собственной жизни! Домашняя жратва кажется мертвецкой. Пошел на улицу, там — жара и бесы. Зашел в местный (хочется написать локальный) макдональдс, но там не работали стойки самообслуживания, и вся система, по всей видимости, как-то накренилась, что ли; очень неприятно. Пришлось стоять в очереди за женщиной с обвисшей подмышками кожей и делать заказ, заикаясь в лицо юной кассирши со стрелками и очаровательно плохой кожей на скулах, я успел подумать, что предпочел бы ее тело даже в конце дня и с вонючими катышками между пальцев ног всем этим среднеклассовым блядищам, тут же в зале засовывающим жратву в своих паскудных детей. А еще, пока ждал свой бургер с картошкой и колой, видел очень толстого парня, и сало у него свисало прямо до колен — такой настоящий, американского типа эндокринологический жирдяй, иллюстрация для статьи morbid obesity! Насколько я в жизни не на своем месте, настолько он смотрелся естественно, прислонившись к поручню ожидания там, в макдональдсе. А еще он, кажется, тяжело дышал (уверен, это мне дорисовало воображение), но мочой от него все-таки тащило дай бог! От самого Иоанна Крестителя в его трусах из верблюжьей шерсти пахло так же. Но никто не падал ниц. Никто не падал ниц. Потом я купил упаковку диувера для своей престарелой бабули и пошел домой. Ловко я! Ишь ты как! Сегодня не буду есть много транков, потому что куда больше-то, ха-ха!
Слишком активные попытки убедить себя в том, что мне необходимо общение с кем-либо, работают точно наоборот. Я оставил даже бескорыстных симпатичных любовниц. Собственные мысли кажутся глупыми и отвратительными Чуть не засыпаю по дороге домой в метро, невиданное для меня дело. Хочется спать, полдня побаливает голова. Читаю Гибера У школьниц свежее только лицо, возможно, груди, как-то эпизодами они волнуют, но в целом гадкие неряхи, грязнули и тупицы к тому же (есть счастливые исключения), я бы не хотел отношений со школьницей, как, впрочем, и отношений вообще, конечно Поражаюсь мужчинам в светлых рубашках с длинным рукавом, у меня спустя минуту были бы круги размером с колесо от камаза подмышками — из-за нарушенной от сиозс терморегуляции, но прикол в том, что я не помню, было ли так всегда, потому что моя память от сиозс это пиздец Я с ужасом обнаружил, что некоторые из моих ровесниц превратились в гнусных старух, в мягкие, морщинистые мешки, наполненные синими, вспухшими, обвитыми лианами вен внутренностями. Своеобразные гигантские, марсианские мошонки. Такую хочется проткнуть заостренной палкой
Видел сегодня рано утром в «Пятёрочке» лысого мужика, который нашил себе на воротничок ветровки георгиевскую ленту как лычку
В сентябре 2001 года я пошел в одиннадцатый класс, и это было лучшее время моей жизни. У меня была девушка, которая мне нравилась, я играл в группе и слушал лучшую в мире музыку. Мать к тому времени уже уехала в Москву, я жил с отцом. Если не считать давящий постоянно смутный страх, что он внезапно запьет и порушит этот пряничный домик, все было очень хорошо. Солнечным вечером, часов в семь, я пришел, вероятно, с репетиции группы в клубе, отец лежал на диване (как всегда голый по пояс и в спортивках) и с удивлением смотрел новости — там самолет влетал в небоскреб. Пахло жареной картошкой. Было очень неприятное ощущение, как будто бы физически чувствовалось, вот произошло что-то действительно серьезное, и прежним мир уже не будет. Картошкой пахло очень вкусно. Раньше восток был похож на смешной и шумный рынок, как в диснеевском мультике про Аладдина, а сейчас он отрубал голову пяти тысячам глупых белых воротничков одновременно. С тех пор все как встало комом в горле, так и стоит. Европейская цивилизация не особо часто доверяла кому-то уничтожать себя, предпочитая обходиться своими силами. А тут призвала, так сказать, на ханство других ребят. Закончу на этом, чтобы не обосраться, написав что-то сентиментально-говноедское вроде «а жареную картошку я люблю и сейчас, жаль, что так, как это делал отец, её никто больше не умеет жарить...»
Попадая домой с Фонвизинской, проехал до Окружной, уверенный в том, что сяду там на Окружную МЦК, но не смог найти её даже по навигатору в телефоне, зато прошел километра два до платформы пригородных электричек, которые мне не нужны После чего прошел весь обратный путь до метро, и теперь поеду домой через Тургеневскую, +— час времени, куда с добром, куцей собаке сто вёрст не крюк ! Мне, блядь, плакать хочется от собственной беспомощности (но редко) И уж, конечно, не плачу Поддался сентиментальному чувству, купил бутылку красного вина, черт бы с ним; бабушка испекла жирные пироги с яйцами и рисом, раковыми камнями придавили они мой желудок к полу, к средостению А на днях еще, пользуясь служебн. положением, прочитал сборник раннего Арк. Драгомощенко, и тихой радостью порадовался, что есть такой вот умный и красивый внутренне человек, и как хорошо, что он умер, ему бы понравилось слово средостение в предыдущ. абзаце Навязчивая мысль, что человек, стоящий передо мной на платформе подземки, обязательно бросится под поезд. И потом менты будут отсматривать записи с камер, чтобы понять, не я ли его толкнул. А мне придется ехать домой на неудобных маршрутах автобусов Все настопиздело, но в меру... а завтра, быть может, даже схожу на презентацию книжки Рымбу. Всерьёз собрался. Надеюсь, она прочитает стихотворение про то, как они с девчонками собрались, пили вино и пукали (там в сборнике есть такое) Надеюсь, Галина Рымбу будет пить вино и пукать на презентации своей книги
Два раза за последнюю неделю я слышал в свой адрес «Господи, да лучше бы выебал...» — думал, о таком можно только хвастливо врать С работы вышед, считал ворон и сел не в тот трамвай. Доехал до Третьяковской, а там все такие красивые, но довольно несвежие (свидание после рабочего дня это эстетика заветренной стороны колбасы), начало мазать от огней, шума и православия, спешу на свой район, где ебальнички попроще Еду в скоростном локомотиве «Москва», смотрю на уставшие ноги девочек. Скоро уже никто не будет ходить в босоножках (тем ценнее фантазии). Снова буду сегодня пить винище. Завтра прилетает мать. Послезавтра с утра выйду на работу. Потому что почему нет? (Моя любовь это тоже бульдозер) Переводчик Эрве Гибера Алексей Воинов нипочем не сможет выебать меня в это воскресенье в туалете Сахаровского центра. Во-первых, я этого не хочу. Во-вторых, вы видели туалет в сахарнице? Как в ГУЛАГе, блядь. И не стыдно? Ведь туда ходили диссиденты — и даже Елена Боннэр Всем вам хороших выходных, вы, верно, все хорошие люди, а хороших людей Брехт нас слезно просил, учитывая их заслуги и их достоинства, ставить к хорошей стенке и расстреливать из хороших винтовок хорошими пулями, а потом закапывать хорошей лопатой в хорошей земле, а каких вы от меня коленцев ожидали еще, Хайдеггера, что ли
Впервые за многие годы ночью блевал. Ну как блевал? Стоя на коленях перед унитазом, копался пальцами в своем изуродованном ангинами горле, трогал какие-то дивные мясные наросты, щупал стенку глотки, миндалины, а блеванул всего ничего
Ma petit oudmourtienne!.. и прочее. Все девочки, lembi которых вышибало пробки совершенно, были, в основном представлении, некрасивыми. Не может укрыться город, стоящий на верху горы В кои-то веки я человек на своём месте (надолго ли)
Желательно никогда не разговаривать и не водить дружбу с людьми, имеющими точно такое же мировоззрение, как ты сам: то же самое, что садиться обедать на сытый желудок Яндекс еда уничтожила желтый цвет. Теперь человек в желтой куртке без куба за спиной больше не выглядит целостно. Эй, Джорджи Денбро, где мои осетинские пироги? Где мой комплект роллов калифорния Очень красиво у Рундека: citavu noc si plesala ko da si brod bez vesala — всю ночь ты танцевала, словно лодка без вёсел Песня про то, как мы садим лён, а потом поём и танцуем до утра, костры и прочее Много-много занакса, но он скучноватый, и еще кое-чего, kuitenkin, тут писать об этом крайне неправильно Дропнул «Человека с синдромом дна» Витухновской на 20%, скучный прозаический пафос одинокой женщины, которую уже вообще ни от чего не прет из-за сверхвысокого толера (многого и не ожидал) Среди множества отвратительных свойств моей бороды наиболее мерзостным является то что борода растёт неровно, образуя гадкие проплешины Какой же я идиот, господи Решил переспать с К. Узнал, что мальчик Л., с которым я также хотел переспать, умер год назад. Вспомнил, что уже кончал К. на спину и ягодицы прежде Поразительно гадкое ощущение на лице от бороды. Люди, которые носят бороды постоянно, должно быть, ненавидят себя так сильно, что обречены не только на уродство, но и на вечные тактильные мучения У Жене: «Я хотел уподобиться женщине, которая втайне от всех держала у себя в доме дочь — отвратительное, безобразное, тупое, бесцветное чудовище, хрюкающее и передвигающееся на четвереньках...» Старуха эта потом, кстати говоря, спалила дом, но её саму из огня вытащили и, видимо, предали суду. Возможно, повесили A propos Жан Жене мужиков немытых и потных сосать и лизать любил больше чем меня мои родители, а я был желанным ребенком! Я охуеваю, можно ли чувствовать и смаковать телесное женщины так, как это делал Жене по отн. к мужчинам? Ни разу не встречал подобного в литературе А если бы что-то подобное встретил, то скорее уж посмеялся бы — как у де Сада, к примеру, ну невозможно же подобное всерьёз воспринимать. Будь проклят ебаный бог, будь ты проклят
В яркости осени для меня никогда не было ничего привлекательного. Осень значила прежде всего беспокойство, тревогу, далёкие вылазки из зоны комфорта и всеобъемлющее чувство собственной глупости, разумеется. Осень проходит ужасно быстро: сначала это еще почти лето, а потом вдруг совсем уже зима. Примерно с 2011 года, после второго тяжелого эпизода депрессии, стал замечать, что в жизни появились вещи, с которыми, вероятно, придется мириться до конца дней: катастрофически плохая память (что до сих пор кое-как удается обратить в шутку в большинстве случаев), постоянная зависимость от фармы, значительная потеря воли, способности видеть сны, испытывать яркий оргазм (были счастливые исключения). Мой организм мне в целом недружественен и нередко портит всю вечеринку. Однако я, пожалуй, никогда в жизни ещё не был так далёк от абсолюта отчаяния, как сейчас. Я примерно понимаю свои силы и своё время, знаю о смерти, строю нехитрые планы, отсекаю лишнее и, конечно, замечательно себя обманываю. Жаль, что мне никого не хочется обнять сейчас — и тут тоже сквозит какая-то потеря, кажется. Но и это ничего. Всё ничего — и это тоже полная ерунда.
Снилось волнительное свидание с Л. на ветреном пляже, влажные и сладкие поцелуи, отсутствие белья под ее коротким платьем. Потом она внезапно вставляет указательный палец мне в анус и я от досады просыпаюсь Но это сон, а в жизни... Если бы я в то же время поместил свой палец в её анус, мы сравнялись бы на всех уровнях, до молекулярного. У меня где-то есть фото с большим пальцем её ноги во рту. Но мы никогда не станем равны: она франкофон, а я — нет... уже несколько лет мы вовсе не общаемся Выходные прошли очень хорошо, выходил из дома только один раз для того, чтобы купить немного еды. В пятницу выпил бутылку недорогого австралийского красного вина, каберне-шираз; и замечательно посидел за компьютером, а потом лег спать и блаженно выспался. В остальные часы работал, смотрел на ютубе видео девочек, которым сделали плохой маникюр, и совсем не грустил, потому что не смог придумать причину для этого
Одной из многих балканских дев, что мне довелось знать, была некая Майя Д. — выросшая в Шумадии со всеми её пашнями и помидорами, шумная, длинная и некрасивая — жизнь её состояла из бесконечных перекуров и чашек кофе, покраски волос в белый цвет, сплетен и турбофолк-музыки. Я встречался с её близкой подругой более европейского вида и воспитания (как мне тогда казалось), чрезвычайно чистоплотной и меланхоличной девушкой, не отрицающей будущее, как делаю это я по сей день, а отказывающейся думать о нем, что по-своему симпатично Майя, напротив, симпатии не вызывала, у нее никогда не было денег, и она всегда хотела веселиться — бывает ли что более раздражающее! Когда она возвращалась с работы в лавке, продающей поддельные часы, в съемную холодную квартиру на втором этаже довольно унылого дома в Вишнячкой Бане, мы с моей девушкой уже приезжали на автобусе с прогулки, я пытался согреться под вялой струёй вонючей воды в ванной, моя девушка бесконечно втирала в себя какие-то кремы, а Майя включала радио и смотрела ленту фейсбука. Через дорогу, за обрывом, серел Дунай. Стекла дрожали от ноябрьского ветра. Что за паскудное время Майя жаловалась, что может сходить по-большому только раз в неделю: меня это приводило в ужас, я живо представлял себе чудовищного питона её кишечника, плотную, ленивую тварь. Майя мяла свой живот и причитала. У нее был нездоровый цвет лица и, наверняка, налет на языке — уж в этом я не сомневался. Год до этого на море я видел её пятки — огромные, нелепые, в шершавой броне огрубевшей кожи. Как-то, воспользовавшись моим отсутствием в будванской квартире, Майя напилась пива с официантом из кафе неподалёку, они громко слушали музыку на ютубе и подпевали, глупо трогая друг друга, гогоча и отчаянно потея, когда я пришел, злой, словно медоед, и стал их выгонять, официант, вскочивший с дивана, попытался скрыть выпирающий из черных форменных брюк упруго торчащий изогнутый член. Мне хотелось бы посмотреть на то, как они трахаются, я беспричинно люблю все отталкивающее
Дети существа жалкие на вид, и притом — несвободные; даже те родители, которые достигли немыслимых высот в самоутешении — мы-то, мол, нормальные, не то, что другие, — детей уродуют, пытаются слепить из них своё подобие, вторичный продукт, жмых человека, жалкую, устаревшую модель, всю жизнь мечущуюся по клетке собственного тела. Свободны дети только лет до четырех — хотя и не могут еще выжить сами, но знают еще достаточно мало для того, чтобы иметь внутренний абсолют свободы — тянуть в рот то, что хочется, не отводить глаза, когда в них кто-то пристально смотрит, по-ошибке проговариваться обидной правдой, не ведать, что родители — первые враги, прячущие за спиной удавку пожизненного чувства вины. Только тогда, когда ребёнок по сознанию близок зверю, он и свободен, как зверь Мне никогда не хотелось быть человеком, это ошибочное достижение, после Ренессанса мы все равно только глупеем. Я хочу быть только невиданным зверем, невозможным монстром — и, конечно, стану им, когда вырасту
Война, в общем, дело изрядное, и кто не мечтал пожить на войне, тот дурак — неинтересный. Говорю за себя, не знаю, как у других, а спросить не у кого: люди склонны мне врать или льстить. Противно! На улице валом сыплет пушистый снег, скользко, в трамваях потеют стёкла и кашляют некрасивые люди. Приятно! Поверх книжки в метро смотрю на покрашенную в рыжий девочку, у нее модные (дешевые) круглые очки, ноги в черных колготках и тяжелых темно-красных ботинках. Наверное, там надеты еще какие-то носочки (для тепла? но уж точно не для того, чтобы я их видел). Девочка напомнила о Рите К., ее командировке в Ноябрьск с почтенным начальником Магомедом, где за стенкой кто-то тоскливо и надсадно пердел всю ночь, но Рите К. это было только смешно, все, что угодно, — смешно, когда ты девочка с очень длинными пальцами на ногах, с ужасными, впрочем, заусенцами на пальцах рук, вернее, что-то не так с кутикулами, когда ты маленькая флиртующая со мной осетинка, (или) когда ты умирающая от рака Валя К. с темными кругами под глазами, но в фейсбуке ты еще жива в постах за 2013 год, только приехала из Молдавии и восторженно счастлива, потому что догадываешься о том, что скоро умрёшь. И рыжая девушка выходит на Тургеневской, и тоже навсегда исчезает из моей жизни С восторгом думаю о Варшавском восстании, о восстании 13 июля, об Европе, охваченной войной. Нет лучше того, чтобы быть летописцем войны, правда, к оружию я всегда был равнодушен, сила человека с оружием это слабость, он, обезличенный герой (теперь солдаты всегда носят маски, чтобы их проще был убивать), делает события кинематографичными, возвышая только тех, кого убивает, сам солдат это личность ненужная, техническая, неоплакиваемая. Самые лучшие — убитые, еще лучше — безымянные, выхваченные из мира грубостью, вывернутые лампочки, внутри каждой из которых падает снег, кружится над удивительными огнями, ратушами, лесами, пахнет морозом, как в моем детстве, лето было чем-то искусственым, мгновенным и ненастоящим, но зима пребывала всегда, корка льда, утренний сквозняк от окна, морозный запах коричневой замазки, негромкие голоса моих родителей. А все монументы воинской славы рассыпятся в прах, нужно их просто разрушить, никакой воинской славы быть не может Не в силах справиться с ухнувшей во мне тоской, заворачиваю за бутылочкой красного вина, сыплет снег, сыплет снег, сыплет снег, сыпь-сыпь, все до утра засыпь, спать мне под снегом, укрывшим родную могилу, так хорошо
Одержимый несовершенностью телесного, отягощенный многими болезненными фетишами и микроодержимостями, исподтишка (а на самом деле особо не таясь) рассматриваю ноги коллег, стоящих в очереди к кофейному автомату. Многие девочки в зимних ботинках. Люди, не понимающие необходимости носить сменную обувь, меня ужасают Посвятить вечер красному вину или просто читать Левера, досадуя, что не посвятил? Чего я хочу, быть может, спать со старой любовницей или же полюбить ненавязчивую девочку с тысячью проблем в голове, а то и еще что-нибудь, одни беды! Думал о покойном отце всю неделю; это, впрочем, каждый декабрь так, хоть еще и не декабрь. На могилу я не езжу, потому что он похоронен прямо у меня в голове, под желтой черепной твердью, среди склизких извилин, просыпан прах, как тальк в младенческих складках, противных, получеловеческих Начальница, прочитав мою колонку, в которой я всего-то лишь рассказываю о том, что детям стоит читать классическую литературу, в т.ч. произведения Ренессанса, упрекнула в том, что многовато желчи, проще говоря, не понравились ей использованные мной слова, такие, как суховатый дурак самоедство хищнический сверхпотребление разъедающий чувство вины запрещают цензурируют свинья испорчены мусорная понурый никогда противен подлая дикий жуткий невыносимый извращенный ужасен вреден смерть — прости, написала она, люди всегда чувствуют издевку, даже если не понимают смысла слов. A propos! был дома у заведующей отдела прозы толстого литературного журнала. В подъезде пахло застарелым говном. Лифт грязный. Забыл зонт: пришлось возвращаться. Хотел это написать еще в октябре, да забыл...
Вопли родственников и близких, пытающихся осуждать (sic!) человека, выбравшего благородную смерть, показывают их лицемерие и шкурность. От таких «родных» следовало бы отказаться (тупоумные христиане могут на этот счет, между прочим, почитать свои сказочки, например, Мф. 12:46–50)
Помочившись в антракте вечера памяти скрипача Жислина, мою руки в ярко освещённом туалете малого зала консерватории, с грустью замечаю седой волос на левом виске. Пендерецкий зануда, Рахманинов очень хороший Terrain ahead! Terrain ahead! PULL UP! Terrain ahead! П. в белых носочках на черные колготки и симпатичных ботинках, притягивающий рот и пустые глаза, тоненькая паутинка слюны, scentless apprentice, некрасивая Москва, желтые фонари, кремлевские звезды, снежная каша, бензодиазепины как мягкое, воздушное, прохладное одеяло, но кофе дергает за жилы, начинает сводить желудок от голода. На Чистых прудах девочка с очень синим мохавком и выбритой головой, героиновые славянские юноши в несвежем. Этнические мотивы, Сухаревская, левый карман в джинсах порвался, впереди зима на реверсивной тяге
Дважды писать о чем-либо — непозволительная роскошь (а спать 12 часов в сутки это излишество, достойное сдержанного одобрения), но и то, и другое, — только для понимающих, отсюда мы безусловно исключаем таких людей, как Женщина лет тридцати утром в метро — с грузом косметики на лице, с миллионом маленьких тайн, с утренней укладкой, чистыми волосами, хорошо закамуфлированными дефектами кожи, мучительно чистыми ногтями, фаундейшеном, тушью, пудрой, нарощенными ресницами, нарисованными бровями, синтетическим бельем, обтянувшим страдальческую депилированную жопку, пара упрямых темных волосков ликуют вокруг ануса как повстанцы Рожавы, господи, да это еще зачем надо, что он, врач, мне жопу разглядывать, — говорит она подруге, хотя, скорее всего, не говорит, ведь я один в мире одержим телесным Выключим Л., выходящую из душа с полотенцем на голове, надевающую короткий халат из смешной на ощупь ткани, мочащуюся в торговом центре в изящной позе, нависая высоко над тупым мутным унитазом, сталкивающуюся на выходе из кабинки с узбечкой в синей униформе (глазами они не встречаются), Л., проводящую тонкими пальцами по выбритой подмышке, снимающую тяжелые ботинки и проходящую в комнату в светлых носочках, лгунью со сладким мальчишечьим затылком, но разочаровывающе тонкой женской шеей
Все подводят итоги года, хотя рановато начали, за полмесяца еще всякое может случиться, так что вы не особо расслабляйтесь, я вот знал одного пацана, он тоже расслаблялся чрезмерно, и его забили насмерть собственные друзья палками с вбитыми в эти палки гвоздями хорошей июльской ночью, а утром весь посёлок об этом узнал, большое событие было. А ведь он, пацан этот, только-только вернулся из армии, ду?хам маслице отдавал, рукодельник-душара сшил ему красивую форму с эполетами и прочими вещами, которыми русские люди украшают свои воинские формы, потому что русский солдат это не только — брат, не надо убивать, ну не убивайте пожалуйста, ну вы же добрые люди, добрые-добрые, добрыши, мама, мама-а-а-а, — но и сила, честь, гордость, слава, великие победы, мой прадед, к примеру, страшно опух животом под Бартошицами в военном госпитале и там же скончался, похороненный в скудной польской земле, а в графе причина смерти ему написали красивое слово анасарка Итоги года, ну а какие итоги года могут быть, прочитал немногим больше 100 книг, среди них дюжина хороших, посмотрел пару фильмов, несколько раз имел секс (только с женщинами), но при этом, пожалуй, окончательно осознал свою бисексуальность, сильнее полюбил свою работу, хоть и не обошлось без разочарований. На мир я по-прежнему смотрю широко открытыми глазами, надеюсь и умереть так, выпучив их в восторге и невыносимом томлении перед неизвестным Чрезвычайно рад литературным успехам некоторых моих друзей, хоть они и пошли проторенной дорогой мейнстрима, но мне это не подходит, мне как-то горько от этого, зачем человеку слава при жизни? Да и умереть бы хотелось как Вальзер, чтобы шляпа в одну сторону откатилась, а сам в сугробе закоченелый и победивший мир По-прежнему боюсь быть сбитым машиной, пью разумные количества красного вина каждую неделю, не унываю, потому что чаю воскресения мертвых и жизни будущего века, нет, это, конечно, шутка, христиане поймут, ха-ха, еще я сделал несколько татуировок, но не так уж много, в следующем году сделаю больше, почти научился нормально красить ногти, правда, только на одной руке, ну да господь не оставит, господь не оставит никого из вас, ибо господь всемилостив
Перед выходом на работу, уже слоисто одетый, застегнутый на все кнопочки, клиперы, флиперы, клипсы и флокеры, так, что не разденешься быстро, начал вдруг биться, как рыбка, которую рыбак выбросил на лёд (а у рыбака на пшеничных усах сосульки и горячее водочное дыхание, вот так и мне жарко в пуховике, чувствую, еще немножко — и начну едко, гормонально потеть, так, что любая собака на меня сразу нападёт и перегрызет горло, интимно обнажит белесую трахею, стыдные синие сосуды, желтый подкожный жир, смешные лоскуты кожи, которые сразу сморщатся и посветлеют), надо одной рукой захватить пустую пятилитровую бутылку из-под питьевой воды, другой рукой подхватить хорька, чтобы он не протёк в коридор, третьей рукой открыть запоры на двери, четвертой рукой нащупать в кармане ключи, пятой рукой выключить свет в прихожей, в итоге забыл дома телефон, что лишило меня возможности читать или делать заметки по пути на работу, пришлось сидеть как огромному мутному снеговику с закрытыми глазами, так, что под веками начинают гулять линзы, нюхать простудных соотечественников, мечтать о том, чтобы телефон оказался не забытым дома, но тщетно, разумеется, он где-то там, на кровати, еще теплой от моих незапомненных снов Одно из самых страшных происшествий, что случилось со мной за последние лет десять и, видимо, стало следствием долговременной лекарственной зависимости, — я перестал быть способным инициировать псевдогаллюцинации на шторках закрытых век. Это умеет каждый из вас. Закрываешь глаза и визуализируешь, перед сном в детстве я очень часто целые фильмы так себе снимал о том, как лижу крашам писечки и прочее. А теперь я могу видеть только пульсирующую темноту, да даже темнота была бы предпочтительнее, ибо я вижу что-то коричневое, что хорошее может быть коричневого цвета? Вот и мне ничего на ум не приходит Между тем, пока жива память, быстренько конспектирую, что случилось по пути на работу, во-первых, колоссальный успех: наебал маршруточника на 8 рублей, воспользовавшись тем, что двухрублёвая монета была настолько засалена, что ее можно было принять за десятку. С нового года я и вовсе планирую ввести в оборот монетки в два сербских динара, коих у меня предостаточно — выдавать их за пять рублей проще простого, во-вторых — всё прочее: девочка, читающая «Божественную комедию», девочка в черных носках и черных кроссовках, две девочки с вылупленными глазами, сидящие одна одесную другой, причем та, первая, и есть первоупомянутая девочка в черных кроссовках и черных носках, еще какой-то юноша с палёной сумкой BALENCIAGA через плечо, а в чайной на работе — девочка-грузинка в поддельной шали GUCCI, и все-таки хорошо, что телефон я забыл сегодня, а не завтра, потому что надо забрать из постамата два бокала для красного вина, а завтра купить это самое красное вино, воспользовавшись накопительной скидкой, активировать которую продавец в винном магазине может, отсканировав кью-ар код в приложении с экрана телефона (представляете, что было бы, если бы я забыл телефон завтра? пришлось бы переплачивать за вино, вот что), и выпить его из вышеупомянутых бокалов — к вящей славе божьей
Подводя итоги итогов, жирно подчёркивая ошибочное, снова и снова возвращаюсь к тому, что постоянно хочу продолжить в голове фразу, вернее, даже несколько фраз, первая: я действительно верю, что (на разных языках, например, stvarno vjerujem...) — и дальше тут сквозняк тишины, вторая — не помню, хотя помнил, когда начинал это бесконечное предложение писать, кажется иногда, что у меня мозг как сыр с дырками, оттого эти неприятные проблемы с памятью последние пару лет Стал меньше думать о конце жизни в смысле практическом и больше — во всех других, но материализм разбивает мне губы о зубы с плохими пломбами и монотонно вещает: нет бога, нет эмпатии, нет искренности, нет «любви» (ну, это даже смешно), нет честных друзей, нет приятных запахов, нет секретов, которые бы знало только двое, нет хорошего и, пожалуй, плохого тоже нет, нет лучшей версии меня, нет абсолютной свободы, нет обратимой смерти, нет наркотиков, за которые не надо дважды платить, нет никого, страх черной планеты полная ерунда, страх пустой планеты гораздо ближе, но все ещё немножко не то Мать напекла пирогов, потому что Рождество, и она до сих пор не понимает, что я давно не христианин, и не хочу ее пирогов, и мне с одной стороны до тупого бешенства ее жаль, а с другой подавляю раздражение постоянно, тисовым прессом, деревянным башмаком, натершим до крови босые ноги П., танцующей перед зеркалом, давящей деревянной подошвой улиток с противным, влажным хрустом Хочется разбить голову о шершавую бетонную стену, проволочь по ней белой кожей, оставить навсегдашние шрамы, тут пришлось долго искать то, что когда-то видел в википедии: unnecessary mutilation, кажется, в статье про удаление параанальных желёз у хорьков, про купирование ушей у собак и удаление когтей у кошек, unnecessary mutilation, вот это выражение, да, nepotrebno sakacenje, женское обрезание, к примеру, тоже не является необходимым увечьем (глупо как по-русски это звучит, а что является необходимым увечьем?), посему препояшьтесь вретищем, плачьте и рыдайте, ибо ярость гнева Господня не отвратится от нас, хотя, вполне возможно, что и отвратится, я бы не стал особо доверять тому, что обещает привести с севера бедствие и великую гибель, а приводит — агнца |
