|
|
Тяжесть Сегодня мир живых покинул мой любимец — кот. Как полагается человеку с эмпатией, я, понурив голову, неспешно шёл залить своё горе в ближайшем кабаке. На лице у меня была туманная грусть или горечь: я не мог посмотреть на себя со стороны, поэтому сложно сказать точно. Где-то внутри щемило сердце, не то, чтобы сильно — одну аорту: кот всё-таки был мне дорог. А был он и правда славным, из той породы котов своенравных, и вместе с тем ласковых и верных. С воспоминаниями сердце стало щемить сильнее. Чтобы отвлечься, я занялся подсчётом шагов до кабака. Шаг, второй — шаги мои тяжелые и широкие — третий, четвертый. — Господин, вид у вас нерадостный, вы забыли надеть улыбку? — раздражённым тоном спросил некто. — Да я, понимаете, похоронил друга, — своё моё существо начало оправдываться, медленно поднимая голову. Он стоял в десяти дюймах от моего лица. Так чудовищно близко, что я слышал его прерывистое дыхание, явно указывающее на то, что человек этот ждал объяснений. Я же наоборот замер, как если бы проснулся посреди ночи от пристального взгляда незнакомца. Человек этот выглядел угрожающе, хотя и был опрятен, одет по погоде. Стоп! Дело было в его хищной улыбке, он словно показывал мне пример радостного лица, мол смотри, вот так: брови повыше, уголки напряженно поднять. Хотя, скорее, так смотрит хищник на бьющуюся в агонии добычу. Человек, не чувствуя смущения, ввёл меня в безумный диалог: — Так что же, друг был вам дорог? — Д-да, я знал его с юности. — Я угадаю — он был седеющим брюнетом? — Ээм, рыжим, это был мой… — Значит, говорите, он был рыночным трусливым воришкой? — Да что за бред вы несёте?! Я сделал шаг в сторону — незнакомец приобнял меня за бедро. — Как он пах, чем пах ваш друг-то? — Ээ, не знаю, как объяснить. — Нет-нет-нет, это неважно, главное, что сейчас он пахнет гнилью. Любил ли он ромашковый чай или, скажем, лавандовый? Моё сердце заколотилось и вспотели руки. — Пожалуйста, прошу вас, — прошептал я. — А как преставился-то, друг ваш. Как помер? Дрожащей рукой я попытался убрать грубую руки со своего тела. Увидев это, незнакомец ещё сильнее расплылся в улыбке и обхватил моё беспомощное тело уже двумя руками, практически повис на спине, а руки его корсетом сплелись на рёбрах. Тяжело дышать. Я продолжил считать шаги — теперь они короткие и неглубокие. После меня на песке должны оставаться следы: вес физического тела продавливает песок и на нём остаются углубления, верно? Но что это? После себя я видел маленькие лунки, похожие скорее на отпечатки козьих копыт. Язык незнакомца скользнул в ухо и тело захвалили конвульсии, волосы вздыбились. Теперь всё моё существо тело было во власти незнакомца. Язык его двигался глубоко внутри и голос слышался уже в голове: — Я помогу тебе. Миг — и незнакомец расстегнул мой ремень и ловко вытащил из брюк. За одно мгновение мы оказались с ним связаны: он стал уродливым сиамским близнецом, выросшим у меня на спине. Тяжело идти, опускаю голову вниз. Так вот, куда деваются мои следы! Проклятый незнакомец семенит своими тоненькими ножками и стирает их, а взамен ставит свои. Я стерпел и это: было неловко возражать, поэтому я медленно шёл, тяжело переставляя ноги. Незнакомец всё ещё шептал. — Как невоспитанно ходить вот так — с лицом, изуродованным печалью, — на секунду вторгся в моё липкое сознание голос. Дорогу мне преградил человек. Обычный мужчина, каких тысячи, с яркой заметной улыбкой. Незнакомец-наездник сжал меня сильнее. Человек спросил: — Что же вы не обменяетесь улыбками с солнцем? Моё горло не выдавило и звука. А солнце и не хотело видеть мою улыбку, и, если бы я осмелился радостно усмехнуться в огромное лицо, оно бы выжгло мои глаза, чтобы я больше никогда не нашёл его взглядом. Воздух, пропитанный солнцем, — всего лишь приманка для наивных жучков. Теплый песок, греющий ноги, сейчас был раскалённым, а ноша на спине заставляла вязнуть в нём сильнее. Мёртвая ветхая трава насмехалась надо мной. Меня ненавидела каждая молекула в воздухе, я жалок даже сильнее, чем простейшая бактерия. Если бы наездник сжалился надо мной и расслабил железные руки, я бы предпочёл рассыпаться прахом здесь же. — Господин, это невежливо вот так не отвечать. Разве ваш попутчик не научил вас манерам? — О господин, у него несчастье, его старая беременная мать умерла, рожая хрустальную вазу, — отозвался мой попутчик. — Право, это не повод строить мерзкую гримасу, уважаемый, слышите, — ударил меня по плечу второй незнакомец. В ушах звенело, почти потеряв связь с физическим телом, я всё ещё шёл. — Хрустальный мальчик, постой-ка, видно ты плохо слышишь, — прокричал мне в ухо идущий рядом попутчик, залезая при этом под ремень. Шаг… Второй… Все лицевые отверстия уже исследованы языками и даже мой собственный язык теперь не принадлежал мне, но заставить меня говорить мучители были не в силах. Дорога казалась бесконечной, а пейзаж таил угрозу, читающуюся в каждом элементе: безжизненном белом солнце, раскалённом воздухе, во мне самом: я был чудовищно огромным, готовым вырвать почившее тело своего друга из прохладной земли и затаиться там самому. Я стал чудовищем, которому хватило бы смелости на любые зверства, но даже при мысли порвать свой ремень я превращался в беспомощного жучка, который отчаянно семенит лапками, без возможности перевернуться со спины. Люди всё подходили и подходили — уже через каждый метр: кто-то просто выражал недовольство моей смелости показать скорбь, другие без стеснения давили на щёки, растягивая уголки губ. И все они залезали под ремень, прижимались к ногам, животу. Один человек отчаянно искал место, чтобы зацепиться, и прижался к гениталиям, тогда стало невыносимо щекотно, я стал дёргаться и хохотать: — Мой друг сейчас также извивается от щекотки, я даже представляю, как он забавно сучит ногами. Отличие лишь в том, что он мертвец. Вот показался кабак, и с каждым шагом ноша становилась легче. |
