|
|
Смех Нины I Нина смотрит на свое отражение в матовых стеклах метро, смотрит на свою немытую голову. Многогранность седого цвета цепляет взгляд. Фактура загрязнившихся волос так изумительна. У Нины трясется голова. У старух такое встречается. Нина вдруг начинает смеяться жутковатым смешком, лишенным звука. У нее голова прыгает как мячик. Нина скалится беззубым ртом: она вдруг представляет себе анекдот, представляет, что говорит с кем-то — и ее это забавляет. Она воображает, что поддакивает кому-то. Если бы смерть, думает Нина, вдруг стала ее жестокой требовательной собеседницей, тогда на любые предложения о продлении своей жизни она бы стала трясти головой, сообщая: “да-да-да”. И снова хохочет. — Будешь немощной. — Да-да-да-да… — Седая, одинокая, уродливая. — Да-да-да-да… Нина теряет свои волосы прямо в метро, кожа покрывается старческим налетом. У нее проплешины. А платья, в которых она некогда щеголяла, рвутся, теряют пуговицы, и те убегают, катятся в разные стороны. Нина пришивает другие: других цветов, форм, нитки не соответствуют цвету ее платьев. Она похожа на заштопанную лоскутную куклу. Пара восхищенных мальчишек подбирает пряди ее волос, они заботливо укладывают их в свою коробочку сокровищ: там есть хвост ящерицы и крылышко майского жучка. — Дряхлая, вонючая. — Да-да-да… — Что, думает Нина, — если еще одна пуговица оторвется сейчас, на глазах у всех, и покатится к ногам ее собеседницы? И Нина, страстно хохоча, стоит на коленях, двигая руками так, словно она ищет что-то, что-то маленькое, что возможно отыскать не глазами, а только почувствовать телом. Нина оставляет на плитке в метро следы от своих прикосновений: незаметный слой пыли, слегка поблескивающий в переливах света. Какая-то блестящая пыльца волшебно разлетается от Нины. Такой пыльцой мы были очарованы в детстве, прикалывая свежих бабочек в свою живописную коллекцию прекрасного. II Нина живет в крохотной комнатке, подъем в которую совершается по винтовой лестнице с черного входа. Лихая крутая лестница напоминает Нине другое головокружение, не очевидное, что посетило бы здесь и даже не настолько слабого от старости человека, а головокружение сладкое, из нежного прошлого. Головокружение совместное. Чудесные воспоминания — вот они, дурные миазмы памяти. Комната Нины, поросшая вылезшими волосами, клочьями платьев, нитками, оторванными пуговицами, похожа на змеиный выползок. Бледный, пустой, не впечатляющий, не внушающий ужаса дурманом своей власти, не пугающий потенциалом своих ядов. Но Нина грезит о новом времени. В этом грязном беспорядке Нины кишат насекомые, которым и свойственно появляться в местах любого разложения. Гудеть и визжать в своей экзальтации. Чужое разложение — основа их жизни, буйство праздника, широкий пир! И эти насекомые не способны быть выразительными, они не могут позволить себе красоты. Они слишком похожи на падаль, которая их питает, и прорваться на иную высоту для них невозможно… Среди некоторых из них находились те, кто своими цепкими лапками сладко цеплялся за корешки Нининых книг, своим жужжанием словно выражая некое одобрение или неудовольствие, по мере продвижения вдоль библиотечного ряда, довольно размашистого, кстати. Внизу, не смея позволить себе и полета мелкого насекомого, копошилось что-то нелетучее, похожее на маленьких крабиков, которых Нина ехидно нарекала крошками-цахес, что старались ползать на своих уродливых ножках, едва-едва ими передвигая. Зачерпнув рукой в этот ворох, Нина бы без труда смогла вытащить себе пару подруг. Они бы ничем не отличились от настоящих женщин. Нина созерцает сброшенную жизнь, постепенно сворачиваясь в этот кокон, сладострастно доверяясь новому циклу. Слепо и радостно отдаваясь инстинкту. — Немощная, дряхлая. — Да-да-да, — похихикивает Нина, вспоминая утренний пассаж в метро. Нину обволакивает новая оболочка, собираясь из всего накопившегося хлама, она продолжает хохотать, немощно тряся головой. — Да-да-да… III — Anna est mirabilis, — читала когда-то Нина, — вид бабочки, которая проходит двойной цикл. Проживающая свой первый цикл бабочка сворачивается в куколку еще раз. Такая бабочка, на момент метаморфоза, выглядит истощенной, с оборванными крылышками, со стершейся с них пыльцой… Такая бабочка упала на самое дно, такая бабочка соглашается на черт знает что… — Соглашаешься на черт знает что… — Да-да-да… Такая бабочка водится черт знает с кем! С дурными насекомыми! Она позволяет им кишеть у своих ног, у своих книг. Но такая бабочка скрытый феномен, уникальный случай, Нина хохочет, и ее смешок уже похож на предсмертные хрипы придавленного подушкой лица. Это означает, это неудачное жестокое сравнение означает, что смешок становится все приглушенней, что Нина зарождается в своей следующей жизни, что ее новый кокон затягивается все туже, Нина уже вся в него погрузилась. Потрясающе! Anna est mirabilis. |
