|
|
Палец Доктор Золотарёв, отдыхая после сложной операции, сидел за столом в ординаторской и ел чёрный хлеб с солью. — Арсений Яковлевич! — бросил ему вошедший в кабинет коллега, доктор Железобетонин, хорошо выкормленный увалень, крупный и энергичный. — Вы бы хоть чаю себе налили, а то что это за дело, в сухомятку-то? — Да, вы правы, Илюша, — согласился Золотарёв и повернулся, чтобы нажать на кнопку электрического чайника. От его движения стол резко накренился, и лежавшая близко от края шариковая ручка, покатившись, упала на пол. — Надо под ножку что-то подложить, — проворчал Золотарёв, поднимая ручку. — Давно уже говорю. Он поискал глазами вокруг, но не приметил ничего бесполезного, что сгодилось бы для этой надобности. — Все говорят, — усмехнулся Железобетонин и добавил, кивая куда-то на потолок: — Но пока сверху резолюция не придёт, никто не пошевелится. Золотарёв никак не отреагировал, будто даже и не слышал. Он поднялся со своего места, достал из тумбочки кружку и пошёл к раковине, чтобы ополоснуть её. — Арсений Яковлевич! — снова пристал говорливый коллега. — А правда, что вы однажды пациенту глаза поменяли местами: правый вместо левого, а левый вместо правого? — Это я сам себе поменял, — лениво усмехнулся Золотарёв. — Без наркоза, разумеется. — Это зачем же? — без особого удивления поинтересовался Железобетонин. — Чтобы хватку не потерять, — спокойно ответил доктор. — Я ведь тогда работал на полярной станции. Практики почти не было. Скука смертная! Вот я и развлекался как мог. Придумывал разные операции, посложнее, и сам себе делал. Это, Илюша, очень дисциплинирует. Железобетонин призадумался. — Да, — мечтательно произнёс он. — Человек должен постоянно бросать вызов своей природе. Дверь в ординаторскую распахнулась и к докторам вбежала молоденькая и чуть полноватая девушка, дежурившая в регистратуре, — Лиза Зверолюбова. — Арсений Яковлевич! Илья Матвеевич! — встревоженно заговорила она. — Пойдёмте скорее. Там чёрт знает что такое, ей богу! Золотарёв и Железобетонин переглянулись и отправились вслед за Лизой. В приёмной действительно было несколько более суетливо, чем обычно. В центре помещения стояла ванна, покрытая клетчатой пластиковой скатертью. Чтобы скатерть не слетела, её крест-накрест примотали верёвками, а края дополнительно подклеили канцелярским скотчем. Рядом столпились четверо грузчиков в рабочей одежде. Они о чём-то спорили с невысокой женщиной среднего возраста, одетой в длинный серый плащ и державшей на руках пушистого рыжего шпица. Её исхудалое лицо выглядело как кусок истёртого линолеума, натянутый на стальной механизм, грубо имитирующий мимику живого человека. — Доктор! — женщина машинально устремилась на Золотарёва, лишь только увидела его. В её монотонном голосе скрипела застарелая боль, высохшая до полного внутреннего оцепенения: — Ради бога, помогите! Моему мужу нужна срочная помощь! — Что такое? — ничего ещё не поняв, начал разбираться тот. — Где ваш муж? — Здесь! — женщина указала на ванну. — Что с ним? — спросил Железобетонин. — Он утонул? — У него острейшая аллергия на российскую действительность, — пояснила женщина, вдруг сильно всхлипнув и прижав к лицу носовой платок. Железобетонин подошёл к ванной и приподнял край скатерти. Собравшихся обдало очень резким и едким, прогоркло-сладковатым запахом гниения. Зверолюбова сморщилась, зажала рот рукой и отступила в сторону. Грузчики брезгливо поморщились. Один из них кратко прошипел, сдерживая в себе бранное слово. Шпиц принялся звонко лаять и рваться с рук женщины. Та принялась успокаивать собаку. — Сварился в собственном соку, — констатировал Железобетонин, возвращая скатерть на место. — Илюша! Не шутите так в присутствии посторонних. Я же вас неоднократно об этом просил, — осадил его Золотарёв. — Доктор! — проскрипела женщина, нервно всхлипывая и тут же поглаживая обеспокоенную собаку. — Вы сможете его спасти? — Мы сделаем всё, что в наших силах, — заверил её Золотарёв. Осмотрев ванну, он велел Зверолюбовой вызвать санитаров и обратился к грузчикам: — Товарищи! Вы можете быть свободны. Дальше мы сами управимся. Работники тут же ретировались. В приёмное отделение явилась группа из трёх санитаров, которую возглавлял крепкий красивый старик с густыми седыми бакенбардами, постриженными на старинный манер. — Тихон Ерофеевич! — ласково обратился к нему Золотарёв. — Вот эту ванну нужно отнести вниз, намотать на слив марлю и всё содержимое процедить. Посмотрим, осталось ли что-нибудь. — Сделаем, Арсений Яковлевич, — с решительной строгостью ответил старик, присматриваясь с какого края начать. — Организуем всё в лучшем виде. Когда санитары унесли ванну, Золотарёв обратился к женщине: — Кем вы приходитесь пациенту? — Жена, — ответила та. — Хорошо. Тогда пойдёмте с нами, заполним документы. Решив, что так всем будет удобнее, Золотарёв и Железобетонин отвели женщину в ординаторскую. — Итак, — начал опрос Золотарёв, усадив женщину за стол. — Имя пациента? — Хмыревич, — ответила женщина. — Борислав Хмыревич. — Отчество? — Наумович. Борислав Наумович. Когда Золотарёв начал записывать, стол сильно пошатнулся, отчего ручка соскользнула, оставив на бланке кривой синий росчерк. — Илья Матвеевич! — рассердился доктор. — Помогите нам, пожалуйста. Невозможно работать в таких условиях. Железобетонин подсел с другой стороны и крепко навалился локтями на стол, чтобы тот не шатался. — Держу! — заверил он своего старшего коллегу. — Извините, я не поинтересовался вашим именем, — убедившись, что стол держится ровно, Золотарёв возобновил опрос. — Варвара, — сообщила женщина. — Хмыревич. Варвара Бенедиктовна. — Итак, Варвара Бенедиктовна, — продолжил Золотарёв, — вы сказали, что у вашего мужа аллергия. Кто поставил диагноз? — Он сам. — Он врач? — Нет, он художник, — запросто ответила женщина, утирая платком мордочку собаки, которая сидела у неё на коленях. — Живопись? Графика? — включился в опрос Железобетонин. — Он современный художник, — спокойно ответила женщина. — Метаконцептуалист. — Метаконцептуалист? — изобразил из себя простеца Железобетонин. — Что это значит? — Искусством была сама его жизнь. — Борислав Хмыревич, — задумчиво произнёс Железобетонин. — Не припомню. Как будто, не слышал. — А я слышала, кажется, — бросила Зверолюбова, в этот момент заглянувшая в ординаторскую. — Вот видите! — женщина злобно посмотрела на врача. — Приятно, что среди нас есть культурные люди, — ехидно усмехнулся Железобетонин. — Так. Хорошо, — прервал искусствоведческую дискуссию Золотарёв. — Варвара Бенедиктовна, давайте по порядку. Когда всё это началось? — Что началось? — не поняла женщина. — Первые признаки того, что вы назвали "аллергией", — вздохнул Золотарёв. — Примерно два года тому назад, когда муж вернулся из Грузии. — Из Грузии? — Да, из Тбилиси. — Чем он там занимался? — Золотарёв делал записи в формах. — Отдыхал? Работал? Лечился? — Нет, — с некоторым вызовом отреагировала Хмыревич. — Он отстаивал свои взгляды. — Какие взгляды? — не понял врач. — Когда началась мобилизация, муж сказал, что не позволит сделать из себя убийцу, и уехал. Он эмигрировал. — Он был военнообязанный? — уточнил Железобетонин. — Нет, — неохотно буркнула Хмыревич. — Но разве у нас это кого-то волнует? — Почему же он вернулся? — продолжал допытываться Железобетонин. — У нас кончились деньги, — тяжело вздохнула Хмыревич. — Вы там жили вдвоём? — Нет, я осталась здесь. Не смогла уехать, — лицо женщины как будто окаменело. — Но у нас всегда был общий бюджет. — Разве он не мог найти работу? — Илья Матвеевич! — сделал замечание Золотарёв. — Я прошу вас быть деликатнее. У нас тут не допрос, а вы не следователь. — Извините! — Мог! — резко ответила Хмыревич, дёрнув подбородком. — Мой муж — талантливый человек. Он может делать любую работу. Но он очень принципиальный. Всегда говорит правду в лицо. Этого не любят. Никто не любит. Как оказалось, не только у нас. — Это точно! — откуда-то сзади прокомментировала Зверолюбова. — Сейчас все врут. Шпиц тоненько тявкнул, как будто выражая согласие с женщинами. Доктор продолжил делать записи. — Как проявились признаки заболевания, когда ваш муж вернулся? — Он сказал, что больше не может выносить ничего русского. Физически не может. Понимаете? — Не совсем, — признался Золотарёв. — Ему было очень плохо. Он буквально задыхался в этой атмосфере насилия и лжи. Понимаете? Все были против него. Тогда он пошёл на принцип и попытался полностью отгородиться от российской действительности. — Каким образом? — Стал жить затворником. У нас в ванной. Отказался говорить на русском языке. — Почему в ванной? — удивился Железобетонин. — А где же ещё? Ведь мы не во дворце с бассейном живём, — оскалилась Хмыревич. — Мы наполнили ванну баварским пивом. Это немного помогало. — Вы сказали, что он перестал говорить на русском языке. Как вы общались? — Муж немного владеет английским. Я тоже, — тяжело вздохнула Хмыревич. — Пытались как-то находить общий язык. Использовали жесты. Рисовали предметы на бумаге. — Как он питался? — В основном консервами. Финскими. Или турецкими. Что удавалось достать. Русские продукты его организм не усваивал. — Как часто он покидал ванну? — Никогда. Он всё время лежал там. Старался погружаться с головой. Дышал через трубку. Садился, когда нужно было узнать новости или поесть. — Извините меня, — с особенной осторожностью спросил Золотарёв. — А что с естественными выделениями? — Они шли в ванну, — почти невозмутимо ответила Хмыревич. — Это ему не мешало. Но мы всё равно иногда меняли пиво. Не так часто, как хотелось бы, ведь его приходилось доставать. Это лишние траты. Мы не так богаты. — Хорошо. Почти всё, — сделал необходимые пометки Золотарёв. — Но я пока не могу понять одного. Если ваш муж хотел полностью оградиться от российской действительности, то как он дышал? Вы как-то фильтровали воздух? — Нет! — горько всхлипнула Хмыревич. — Это и стало причиной того, что случилось. — А что случилось? — Золотарёв внимательно посмотрел на неё. — Муж начал постепенно… — Хмыревич остановилась, подбирая нужное слово. От напряжения в углах её глаз начала сочиться вязкая слёзная влага. — Он начал таять. Понимаете? Железобетонин потянулся, чтобы подать ей салфетку. От этого стол снова сильно покачнулся. Шпиц затявкал, порываясь спрыгнуть. Хмыревич прижала его к груди, отвлекая поглаживаниями. — Илья Матвеевич! — рассердился Золотарёв. — Я же просил вас держать стол! Представьте, что мы делаем операцию. Вы сейчас мой ассистент. Не отвлекайтесь на постороннее, пожалуйста! — Извините, Арсений Яковлевич! — Железобетонин снова навалился локтями на стол. Салфетку подала Зверолюбова. — Спасибо! — приняв салфетку, Хмыревич обтерла ею мордочку собаки. — Почему вы так долго не обращались за медицинской помощью? — довольно сердито спросил Золотарёв. — Пока муж мог со мной общаться, он не разрешал. Он считал, что контакт с российской системой здравоохранения окончательно его доконает. — Доконает, — причмокнув, задумчиво повторил Золотарёв, но записывать не стал. — На что же он рассчитывал? — не выдержал Железобетонин. Чтобы дать правдивый ответ, Варваре Хмыревич пришлось собраться с силами. В ординаторской на мгновение установилась тишина, и когда Хмыревич начала говорить, собравшимся показалось, что в её черепе, прямо за поверхностью мертвенно-бледного лица, что-то тихонько хрустнуло: — Он верил, что российский режим вот-вот падёт. Вся информация, которая стекалась к нему через интернет, говорила, что этот день уже близок. Мы жили надеждой. — Все мы живём надеждой, — философически отметил Железобетонин. Пришёл Тихон Ерофеевич и отрапортовал: — Арсений Яковлевич! Всё готово. — Спасибо большое, Тихон Ерофеевич, — обрадовался Золотарёв. — Я сейчас подойду. — Варвара Бенедиктовна! — обратился он к Хмыревич. — Я пойду проведаю вашего мужа, а вы подождите меня здесь. На шутки Ильи Матвеевича внимания не обращайте. Он добрый человек и настоящий профессионал, но иногда увлекается. — Спасибо, доктор! — болезненно посмотрела на него Хмыревич. Когда врач ушёл, шпиц, затосковав от долгого сидения на коленях, попытался было себя хоть чем-то развлечь. Он опёрся передними лапками на стол и стал весело поглядывать по сторонам. Он понравился Железобетонину и тот приветливо щёлкнул языком, сразу вызвав у пса ответную симпатию. — Как вы думаете, — угомонив своего питомца, Хмыревич обратилась к Железобетонину. — Доктор сможет помочь моему мужу? — Не сомневайтесь! — принялся успокаивать её врач. — Наш Арсений Яковлевич — настоящий гений. Светило медицины! Он такие операции делает, просто диву даёшься! Это заявление произвело на женщину благостное впечатление. Она как будто начала оживать. Почувствовав эффект, Железобетонин продолжил: — К нам тут мальчика доставили, у которого, представьте себе, неправильно выросли руки. Левая — на месте правой, а правая — на месте левой. Очень редкое заболевание. Так Арсений Яковлевич руки ему отрезал и местами переставил. И до того ловко всё сделал, что паренёк уже через полгода на скрипке играл, как Паганини. Посмотрев на реакцию собеседницы и почувствовав, что перегнул, Железобетонин быстро поправился: — Я немного преувеличиваю, конечно! Откуда мне знать, как Паганини играл? Записей, к сожалению, не сохранилось. Только легенды. Но паренёк играл восхитительно, это точно. Его мать сюда привела, и он специально для нашего коллектива дал небольшой концерт. Все были в полном восторге. Эти слова ещё больше приободрили раздавленную горем женщину. Даже собачка на её руках как-то присмирела и любопытно поглядывала по сторонам, как будто лелея в своём маленьком сердце тайную надежду, что и ей здесь сделают какую-нибудь очень полезную операцию. — Слушайте, — Железобетонин вдруг остро глянул на расслабившуюся было женщину. — А вы уверены, что ваш муж вообще был в этой ванне, когда её принесли? — Как? — вздрогнула Хмыревич. — Где же ему быть? — Но ведь вы же сами сказали, что он современный художник, — хитро посмотрел на неё Железобетонин. — Почему бы ему не придумать, что называется, "перформанс"? Вот представьте себе: неизвестные люди приносят в государственное учреждение ванну с какой-то гнилью; все вокруг неё бегают, суетятся, пытаются что-то сделать, спасти человека, а тем временем настоящие больные не получают помощи. Система здравоохранения даёт сбой. А потом в какой-нибудь европейской газетёнке появляется статья о том, какие в России глупые врачи и какие храбрые художники. Как вам такой вариант? — Что вы такое говорите? — за поверхностью лица Хмыревич тяжело дёрнулась какая-то крепкая и тугая мышца. — Как вы смеете такое говорить? Он ведь на моих глазах буквально растаял. Как он мог куда-то уйти? Ведь у него на обычную жизнь сил совсем не осталось. Он держался одной надеждой. Как вы не можете понять? — Да, простите. Теперь понимаю, — примирительно поднял руки Железобетонин. — Всё ушло в дух. — Вы хотите надо мной посмеяться? — с вызовом устремила на него взгляд Хмыревич. — За что? Что я вам сделала плохого, чтобы так со мной обращаться? — Извините меня! Я же врач. Я просто делаю свою работу. Мне важно установить истину. Пришла Зверолюбова. У неё начался перерыв. Она уселась в углу и принялась щипать корпию. Перевязочных материалов в больнице было достаточно, но она вела кружок исторической медицины и занималась этим из любви к науке. Когда Хмыревич немного успокоилась, беспощадный Железобетонин предпринял ещё одну вылазку: — И всё же, вы не думали, что муж мог исчезнуть из ванны? — Но как? — со сдавленным скрипом отозвалась исстрадавшаяся женщина. — Ведь если я правильно понял, ваш муж — не просто художник. Он, в некотором роде, политическая фигура. — Да! — гордо приосанилась Хмыревич. — Так и есть. Мой муж всегда говорил, что искусство, мораль и политика неразрывны. — Вот и я так считаю! — подхватил обрадовавшийся Железобетонин. — Тогда мы можем предположить, что вашего мужа выкрали спецслужбы. — Для чего? — проговорив это, Хмыревич стала озираться по сторонам, будто забыв, где и зачем она пребывает. — Очень просто. Чтобы отомстить, — предположил Железобетонин. — Или обменять на кого-то из наших разведчиков, томящихся сейчас в плену где-нибудь за океаном. Хмыревич остолбенела. Глянув на неё, Железобетонин понял, что переусердствовал. Он сделал какое-то неловкое движение, отчего стол опять сильно дёрнулся и накренился. Шпиц взвизгнул и спрыгнул с колен хозяйки на пол. К счастью, в этот момент вернулся Золотарёв. Он был доволен: — Ну вот и всё! Операция прошла успешно. Хмыревич в тот же момент как будто воскресла, одарив Железобетонина презрительным взглядом. Даже некоторые извилистые прожилки на её лице налились кровью и набухли, как будто порываясь изобразить румянец. Золотарёв подошёл, достал что-то из кармана халата и положил на середину стола. Шпиц принюхался и злобно зарычал. — Что это? — недоумевая, посмотрела на него Хмыревич. — Присмотритесь повнимательнее, — посоветовал врач. — Это ваш муж. Вернее, то, что от него осталось. — Это всё? — пролепетала Хмыревич, странно скосив челюсти. — Да! — заверил её Золотарёв. — И вам повезло, что удалось сохранить хотя бы это. Иначе мы бы вообще не смогли понять, что с ним на самом деле случилось. — Это он? — спросил Железобетонин. — Вы его узнали? — Да, — медленно заговорила Хмыревич, не отрывая взгляда от предмета, который лежал на столе. — Это его палец. Указательный. Я хорошо его помню. Муж часто поднимал его из воды. Он уже не говорил, не показывал головы — не было сил. Но даже тогда он не переставал грозить нашим врагам — лжецам и лицемерам. Теперь я понимаю. Он указывал этим пальцем на язвы общества. Он не мог иначе. Зачем вы его завернули? — Это вакуумная упаковка, — пояснил Золотарёв. — Так он сможет сохраниться. Вы оказались правы. При такой форме аллергии плоть растворяется от взаимодействия с воздухом. — Неужели это всё? — не веря своим глазам, вздрогнула бедная женщина. — Неужели мой муж ушёл вот так, не сказав последнего решительного слова? — Нет! Не ушёл, — спохватился Золотарёв. — Хорошо, что напомнили. Мы просканировали палец и обнаружили под ногтем сгусток ценной информации. — Что? — не поняла Хмыревич. — Видите ли, — принялся объяснять Золотарёв, — мы, человеческие существа, то есть разумные люди, живём идеями. Идея — прежде всего. Теперь наука знает это наверняка. Тело — лишь одежда для мысли. Наши идеи, условно говоря, хранятся в мозгу. Так удобнее, но это не обязательно. Если мозг отмирает, сильные идеи переходят в другие органы. Это научный факт. Когда тело человека растворяется постепенно, член за членом, орган за органом, тогда самые главные мысли и переживания, так сказать, итоги жизни, её наивысшие достижения, откладываются в том, что осталось. Они как бы зашифровываются и записываются на микроскопические кристаллы соли. Понятно я объясняю? — Не знаю, — поникла Хмыревич. — Я не сильна в науках. — Ничего страшного! — заверил её доктор. — Никто из нас толком не разбирается в этой технологии. Однако она работает. И сейчас важно только то, что последние переживания вашего мужа были своевременно зафиксированы и расшифрованы. — Правда? — в пустых глазах женщины мелькнуло что-то, напоминающее светлую искорку надежды. — Где же они? — Они здесь! — торжественно изрёк Золотарёв и положил на стол простой бумажный конверт. — Что это? — спросила Хмыревич. — Можно посмотреть? — Конечно! Это право принадлежит вам на законных основаниях. Хмыревич открыла конверт и извлекла из него два небольших картонных листа с напечатанными на них монохромными изображениями. — Я ничего не понимаю, — сказала она, осмотрев картонки. — Что же тут непонятного? — не выдержал Железобетонин. Он забрал результаты сканирования у Хмыревич и стал водить пальцем по изображениям: — На первом снимке гамбургер, а на втором хот-дог. — Как странно, — Хмыревич выглядела растерянной. — Мой муж думал об этом? Он был голоден? — Не думаю, — принялся осторожно пояснять Золотарёв. — Данный вид сканирования не регистрирует простые физиологические желания. Это было бы бессмысленно, ведь их всё равно не удовлетворить. То, что показано на этих снимках, можно назвать формулами мысли в виде символических изображений. Вы знаете, что такое символизм? — Мне сложно сейчас об этом думать, — призналась женщина. — Сейчас нам всем сложно, — проявил сочувствие Золотарёв. — Но учитывая, что вы рассказали о своём муже, я смею предположить, что полученные изображения символизируют его понимание российского государства в некоторой идеальной перспективе. Здесь, как бы это сказать поточнее, запечатлены его мечты о свободном и справедливом обществе, построению которого он посвятил свою жизнь. Впрочем, толкования могут быть разными. Об этом вам ещё предстоит подумать. Возможно, кто-то из родственников или друзей вашего мужа сможет предложить более чёткую интерпретацию. — Знаете, доктор, — Хмыревич положила снимки на стол. Снова под кожей её лица шевельнулась какая-то решительная мышца, — я посвятила мужу свою жизнь. И не только. Ведь он все эти годы существовал за мой счёт. Теперь незачем это скрывать. Он жил в Грузии на мои деньги, которые я копила несколько лет. И всё там растратил. Я верила в его гениальность и работала. Что я получила взамен? Какую благодарность? Его последние мысли о гамбургерах и хот-догах! — Все они такие, — откуда-то выкрикнула Зверолюбова, но это не утешило Хмыревич. — Зря вы так! — Золотарёв положил руку на её запястье, искренне желая поддержать. — Это просто техника. Она тоже иногда ошибается. — Техника! — задумчиво проговорила Хмыревич. Она кивнула на почерневший скрюченный палец в пластиковом пакете, всё ещё лежавший на столе. — И что мне теперь с этим делать? — Хранить, — спокойно ответил Золотарёв. — Это ценный носитель информации. Память о вашем супруге. В каком-то смысле, это он сам. Кто знает, как будут развиваться технологии. Возможно, уже в ближайшем будущем этого будет вполне достаточно, чтобы воскресить его. — Домой я его не возьму, — с печальной твёрдостью заявила Хмыревич. — Мымрик его сгрызёт. Он у меня очень ревнивый. Они с мужем постоянно из-за меня враждовали. Шпиц сердито тявкнул, как будто подтверждая слова своей хозяйки. После этого в ординаторской на пару секунд воцарилось тягостное молчание. Однако Хмыревич сама прервала его: — Знаете, — сказала она собравшимся. — Мой муж всегда боготворил науку. Если вы оставите его себе, это будет правильно. Я имею в виду, он бы это одобрил. — Только благодаря таким самоотверженным людям, как вы и ваш муж, — с уважением посмотрел на неё Золотарёв, — российская наука всё ещё стоит на ногах. Слова врача польстили Хмыревич. Она попыталась приосаниться, от чего в её позвоночнике щёлкнуло. — Варвара Бенедиктовна! — с подчёркнутой официальностью уточнил Железобетонин. — Вашего мужа не смутит, что теперь он будет служить режиму, с которым всю жизнь боролся? — Илья Матвеевич! — вспыхнул Золотарёв. — У меня такое ощущение, что вас сегодня укусила какая-то муха. Что с вами такое? — Он современное искусство не любит, Арсений Яковлевич, — прокомментировала со своего места Зверолюбова. — Операционный стол — вот где творится настоящее искусство! — гордо провозгласил Железобетонин. Шпиц Мымрик легонько тявкнул, с уважением посмотрев на большого человека в белом халате. — Варвара Бенедиктовна! Заполните, пожалуйста, этот бланк, — Золотарёв протянул Хмыревич листок и ручку. — Это нужно, чтобы мы смогли официально передать вашего мужа по ведомству науки. Когда Хмыревич подписала все необходимые документы и ушла, Золотарёв взял палец, нагнулся и подложил его под ножку стола. Убедившись, что теперь стол стоит ровно и не качается, он обратился к своим коллегам: — Давайте уже чай пить. У меня скоро следующая операция. |
