|
|
Империя сна
Сон — это то место, откуда мы приходим. Наша пробужденная реальность основана на доминации актуального (действительного). Действительное — плотно, однонаправленно, необратимо, безальтернативно. Там, где в плотном пребывает точка бифуркации (раздвоения), траектория может идти только по одному из маршрутов. В этом наказательная сторона морали. Направо пойдешь — одно, налево — другое и т.д. Возврата нет. Во сне душа втягивается в саму себя и вращается ближе к своему центру. Индуисты сравнивают сон с втягиванием черепахой конечностей в панцирь, бодрствование — с выпусканием лап и кожаного черепа. Сон — это стихия потенциального, возможного. Здесь все обратимо, все растворено. Бифуркации здесь таковы, что можно после точки раздвоения траектории пойти сразу по двум альтернативным дорогам. Онейрическое (сонное) время не измеряется бодрственным временем. Минута сна, фиксируемая извне, может длиться сколько угодно во внутреннем измерении. Из снов мы запоминаем только наиболее актуалистические моменты и трактуем их из бодрственного опыта. Все самое существенное стирается бесследно, так как прямая коммуникация потенциального в актуальное разрушает защитные механизмы актуального. Итог — помешательство. Онейрическое пространство не менее реально в смысле его знаковости и качественной нагрузки, чем пространство бодрствования. Путешествия во сне — это исследование параллельной топологии, которая является промежуточной реальностью между кристаллической решеткой духовной географии и эмпирической реальностью актуального мира. Сон не субъективное, не объективное. Это нечто промежуточное. Сон важен и интересен сам по себе, а не применительно к миру бодрствования. У него есть собственные законы и интерпретационные коды. Но реальность сна боле реальна, чем реальность бодрствования. Бодрствование — это просто сгущенный сон, тело — это сгущенная душа. Правильным было бы интерпретировать события бодрствования через реалии сна, а не наоборот.
Эротизм не является разгадкой онейрических сюжетов во фрейдистском смысле, но он является особой внутренней шкалой онейро-опыта, так как эротическое пространство, с точки зрения традиционной космогонии, и является промежуточной сферой между телесным миром и миром Принципов. По этой причине душу (тонкое тело) индусы называют «телом наслаждений» или «эротическим телом» («линга-шарира»). Погружение в наше внутреннее и есть погружение в сферу эротического, брачное соединение периферийного с центральным. Погружение в сон — это брак, и плотский брак лишь символизирует истинный брак тела со своей собственной душой. В различных традициях существовали многочисленные практики коллективных сновидений, групповых онейро-путешествий. Люди определенного братства в соответствии с инициатической практикой и для ясной познавательной цели отправлялись в коллективный сон. Это — возвращение в Хуркалью (исламского эзотеризма), в столицу Востока, на родину Пурпурного Архангела.
Россия — родина сновидений, в сакральной географии она выполняет функцию Хуркальи. На территории Российской Федерации расположены тайные каналы соприкосновения потенциального с актуальным. Восток в сакральной географии символизирует дух. Запад — тело. Россия-Евразия — таинственный мост между одним и другим, через него к воплощению приходят небесные энергии, а тела возвращаются к своим первопричинам.
Строго по Генону будет так: есть сны со сновидениями и без сновидений. Во снах со сновидениями (более низкая онтологически ступень) есть длительность (чьим частным случаем является время) и нет пространства. Во снах без сновидений нет длительности, но есть логос-боддхи. Или проявленный свет. От телесного мира, выступающего в бодрственном состоянии, ведут ступени внутрь. Заканчивается раздвоенность. Что это — длительность без пространства? Это и есть качественное пространство. Любопытно, где именно?
Чаще всего место протекания сновидения является «мандалой». Т.е. структурированной моделью, с четким делением на центр и периферию. Так же градуируются и персонажи снов и ситуации. Каждое пространственное окружение воспроизводит символические структуры реальности, которые некогда воплощались в реальные культовые пейзажи — структуру жилища, огорода, села и т.д. В детстве, когда наше воспоминание об истинной Родине еще ярко, мы наделяем окружающие пейзажи рудиментами сакрального значения, прикрепляя к ним архетипы. Позже это детское восприятие пространства становится субститутом сакрального топоса во взрослых снах. Здесь фундаментальный момент. Душа ребенка легко закрепляет предрожденческие архетипы качественного пространства (т.е. чистой длительности), если семья является оседлой. А еще лучше негородского проживания, сельской. (Так как современный город — продукт искусственной и десакрализированной организации). Росток души ребенка, даже без специальной практики Традиции, «окачествляет» пространство, где он появился на свет, сделал первые шаги изнутри вовне. Сад, двери, окна, крыши, деревья — все принимает в себя архетипические токи, изливая онейро-Родину на «малую Родину» тела.
Кочевничество жестоко обрубает это свойство. С этим связан ритуал детского травматизма и обряд обрезания. Крайняя плоть осознается как магическая пуповина, связующая телесный организм с «эротическим» телом души внутри и внешним миром снаружи. Обрезание втискивает андрогинную душу — следом которой в анатомии является крайняя плоть — в поляризированное гендерное тело, делая возврат невозможным. Обрезанные мужчины становятся мужчинами повторно, окончательно, бесповоротно. Отделение бодрствования от сна символизирует отделение Творца от твари.
В США сегодня практикуется тотальное обрезание младенцев мужского пола (по гигиеническим соображениям), и американцы постоянно перемещаются по США — из штата в штат. Все сходится. Так формируется фундаментальный онейро-дуализм: атлантистские сновидения и континентальные, евразийские сны. Атлантизм сновидений заключается в их разлученности с явью, в их «отрезанности» от яви. Это делает их более грубыми — раз, и более яркими — два. Это неисполнимые грезы узника, обреченного на пожизненное заключение, в конце которого — гуманный электрический стул. Грубыми в смысле телесности и необратимости, яркими в смысле их насыщенности, неспособной вылиться вовне, повлиять на внешний мир. Наличие непреодолимой черты между этими состояниями является источником базового психического и невропатического травматизма Запада. Эта черта становится главным фактором ужаса. Евразийские сновидения более плавные, они не локализуются только во сне. Евразийцы видят сны постоянно. С большей или меньшей интенсивностью. Евразийские онейро-процессы лежат в основе нашей эпистемологии. Познание начинается у нас через утверждение прозрачности границ. Так как Евразия — это свобода и плюральность, ее тоталитарность имеет сновиденческий характер — по открытой спирали смыслов. Это континент освобожденного воображения. Абстрактно рассуждать о снах со сновидениями и снах без сновидений не стоит.
В каком-то смысле длительность становится пространством, замыкаясь сама на себя. Циклическое время и есть длительность (по Генону). А в центре его лежит алтарное пространство сна без сновидений. Сон без сновидений — это «дальний восток вещей», «адамантовый лес» Клюева, «Белая Индия», параллельный Китай. «Живые, нагие, благие, (Н.Клюев «Осенние сумерки — шубка…») Вокруг сна без сновидений вращается пространственно-временной календарь — сферический кельтский крест. Но каков промежуток между периферией сновидения — ближайшим зарубежьем — и алтарным пространством? В этом пространстве содержание всех циклов мира. Как бы оглавление великого словаря бесчисленных миров — иных и этих. Сравнивая и сопоставляя строки, можно понять, как устроена онейрическая Родина и что у нее самой в центре — внутри.
Если у вас не хватает любознательности выучить десяток земных языков, освоить десяток научных дисциплин для того, чтобы как-то разобраться в уголке, куда вас закинуло, как собираетесь вы осваивать миры внутри? Любознательность к внешним наукам и языкам не обязательное условие, просто показатель, что человеку не все безразлично. Само по себе совершенно не ценное качество. Если нет главного. Сон — дело предельных пассионариев и нонконформистов. Как и любовь. Двигаемся внутрь, практически, упорно, остервенело... Время и пространство — это протопарадигмы, за толкование которых ведется геополитическая война. Евразийское время и пространство глубже укоренено в онейро-мирах, бьется оттуда. И главное: евразийское время и пространство не разделены четко между собой. Наличие общей бахромы — «крайней плоти» — оперативно соединяет явь и сон. Евразия андрогинна. Атлантист всегда четко знает: вот — время, вот — пространство, вот — явь, вот — сон. Евразиец не уверен. |
