#48. Кошмар


Виталий Аширов
Ночь

Всю неделю Олег Петрович провёл в беспокойном ожидании. В пятницу собрался и с самого утра стоял уже около моста в кустах, так чтобы его не могли заметить школьники, периодически по этому мосту проходившие. Мария — он про себя назвал её Мария, хотя настоящего имени не знал — проходила дважды, утром и днём, и всегда со стайкой веселых подруг. Зато вечером она обычно шла одна. Это-то и было на руку Олегу Петровичу.

Ему совсем не было скучно или тревожно там стоять. Он как будто весь превратился в слух и в глаз. Он ожидал сопротивления. Был готов к самому худшему. В кармане припасен нож. Однако Мария покорно дала себя увести. Даже не вздрогнула, не закричала. Вот и ладушки, бормотал он, уводя Марию по давно проложенному маршруту, через болотистое поле и берёзовую рощу в свой второй домик, купленный недавно. Он был больше похож на сарай, однако обладал замечательным погребом, где Олег Петрович обустроил замечательную комнатенку. С удобством могла разместиться кошка или собака. Или девочка.

Олег Петрович все продумал заранее. Соседей не было. Случайные прохожие тут не попадались.

При виде чёрного дома с заколоченными окнами девчонка начала шмыгать носом.

— Плачешь, что ли? — ласково произнёс Олег Петрович, — ну поплакай.

У него были заранее заготовленные слова для Марии, но куда-то порастерялись.

В домике, в сенях, уже не сдерживаясь, он навалился на неё и совершил злое дело, а потом чуть живую всхлипывающую Машку — уже не Марию — перенёс в погреб и защелкнул самодельные кандалы на её лодыжках.

Он начал напевать колыбельную, какую ему, бывало, пела матушка, но забыл слова.

Ночь он провёл рядом с ней, любуясь её прекрасным лицом, и ещё дважды совершал плохие дела, поглядывая на себя в автомобильное зеркальце, висевшее тут же: стал я мужчиной или ещё не совсем. Всё говорило о том, что стал. И профиль более крючковатый и взгляд пронзительный и губки поджаты брезгливо.

Утром он ушел спать и запер Машку.

Так началась его счастливая жизнь. Мечтал он об этом с юности ранней, но реализовал только сейчас, в пятьдесят шесть.

Машка была покорной, на все готовой и даже не казалась испуганной. Один раз она, правда, пыталась сбежать, перепилив оковы. Он избил ее и оставил без еды. Другой раз порезала себе вены. Этот поступок Олег Петрович вовсе не понял. Сыта, в тепле, любящий человек рядом. Чего ещё надо?!

Так прошёл год полный треволнений, маленьких мужских побед над строптивым женским естеством и, конечно, радостных праздников. На день рождения Машки он купил торт и палку колбасы.

Через пару месяцев она стала его раздражать и откровенно бесить, пришлось забить её огородной тяпкой. Баба с возу — кобыле легче, подумал Олег Петрович, когда Машка перестала шевелиться.

Всю ночь её сжигал, бросая кусочки в плохо разгоревшейся костер.

Утром отправился в очередной раз срывать объявления о её пропаже. Они везде были, эти проклятые объявления, глаза ему мусолили. И вовсе она не такая, думал он, глядя на совсем ещё девочку в полосатой майке, которая улыбалась на листе объявления.

После убийства он совсем потерял бдительность. Подходил к волонтерам, интересовался: нашли девчонку? Издевательски подмигивал. Он искренне считал себя ни в чем невиновным.

Олег Петрович полностью удовлетворил свои желания и амбиции и больше не собирался никаких девчонок воровать. Хотя в газетах до сих пор писали — дескать, орудует маньяк. Какой же я маньяк! Я — как все.

Постель свою перенёс в погреб. Снились ему там невероятные сны.

Олег Петрович не верил, что полиция способна его поймать. Он нарочно дважды в день проходил мимо местного полицейского участка, снимал штаны и тряс задом на потеху идиотам.

В разработке он однако был давно. Когда к нему пришли, не был толком готов.

Первые дни весны. Рассвет. Солнышко сквозь щели проникает в дом. Он спит безмятежным сном младенца и ничего не слышит.

Полтора десятка рослых мужчин окружили жилище, заблокировали входы и выходы. Машины с мигалками там и здесь стоят, воют. По мегафону голос металлический: Вы окружены. Выходите с поднятыми руками или будем стрелять.

Олег Петрович закопошился в погребе. Не сразу он понял, что за ним пришли. Думал, учения проводятся или передачу снимают. Когда фамилию свою услышал и выстрелы предупредительные, заохал, заахал, и осторожно к двери приблизился.

Стояло раннее утро. Ночная мгла ещё не вполне рассеялась. В глаза слепяще били фары и фонарики. Выходите с поднятыми руками, монотонно повторял голос.

Олег Петрович лихорадочно напялил что попалось под руку. Майку матросскую и брюки огородные с заклёпками. Открыл замок и толкнул дверь.

На той стороне моментально установилась тишина. Даже собаки перестали порыкивать. Свет, только что заливавший его дом отовсюду, куда-то исчез.

Сделал несколько нетвёрдых шагов в темноту, ничего не видя и не слыша. Оглох я, что ли, подумал Олег Петрович. А потом мелькнула идея, что так всегда бывает при задержаниях. И в ту же секунду чьи-то руки обхватили его за шею и чьи-то губы прижались к его щекам, к носу. И тотчас всё вернулось: звуки, голоса.

Он стоял окруженный людьми, однако настроены они были не агрессивно, а дружелюбно.

— Машенька! — кричала женщина, крепко обнимая его.

— Нет слов, нет слов, — говорил мужчина и ходил туда и сюда от волнения.

А потом и он его обнял.

— Все кончилось, дочка, — прошептал он Олегу Петровичу на ухо, — поедем домой.

— Там кто-то есть? — спросил Олега Петровича полицейский и показал на его жилище.

Он помотал головой.

— Отстаньте от девочки! — закричала женщина, — она столько пережила.

И, не сдерживаясь, зарыдала.

Вскоре жилище Олега Петровича наполнилось людьми. Он же, поддерживаемый мужчиной и женщиной, как будто младенец и не умеет ходить, сел в полицейскую машину. И отправились они не домой к этим странным людям, а в участок. Женщина держала его за руку и повторяла: доченька, доченька. А мужчина гладил по волосам и не мог сдержать слез. Он сидел между ними и ничего не понимал.

— Маша, — обратился к нему полицейский с водительского сидения, — ты не волнуйся, пару слов для протокола и сразу к маме, к папе.

Олег Петрович хмыкнул, а потом грубо пробасил:

— Как скажешь, начальник.

— Умница, — просиял полицейский.

Ехать было недалеко. Всю дорогу Олег Петрович раздумывал. Что происходит? Зрение у них, что ли, плохое? Да и слух не очень. Даже в темноте меня, двухметрового, трудно перепутать с маленькой девочкой. Или это какая-то хитрая комедия. Но ради чего? Пристрелили бы как собаку и дело с концом. Как бы там не было, мне повезло. Ни наручников, ни охраны. В любой момент могу прыгнуть из машины, укатится в канаву и бежать, бежать. Только не хочу. Посмотрим, чем спектакль закончится.

Мент обманул. Олега Петровича с его новообретенными родителями промурыжили в отделении два часа. К счастью, на вопросы ему отвечать не приходилось, адвокат запретил. Вокруг суетилось много людей. Подбегала психологиня, восхищалась девочкой и между тем требовала срочно заглянуть к ней. В кабинет ныряли какие-то мутные адвокаты: меня, меня возьми.

Отец как будто сдался и сидел, понурив голову. Мать пыталась управлять этим потоком людей, подписывала, не глядя, разные документы.

Вот уже Олега Петровича начали щелкать папарацци, то сверху, то снизу, то в окно. Насколько он смог понять, единственное, что ему нужно по закону обязательно сделать — пройти медицинское освидетельствование и немедленно. А дальше начнутся бюрократические дела. Что они хотят проверить, ухмыльнулся Олег Петрович, сбросил я целку или нет?

Сам же следователь перед ним чуть ли не на коленях ползал.

— Боже, какая храбрая девочка! Больше года продолжались твои поиски. И в этой стране и в соседних. Были задействованы пятьсот волонтеров только в нашем городе. И с вертолётом тебя искали, и все леса перерыли. К счастью, зацепочку нашли. Натерпелась, бедняжка…

Хотя нет, разговор со следователем носил сухой и формальный характер.

— Имя, фамилия.

— Олег.

Иронический взгляд.

— Оставьте её в покое! — голос матери.

— Всего лишь пару простых вопросов, — морщится следователь и показывает Олегу Петровичу фотографию его самого.

— Этот мужчина держал тебя взаперти?

— Разве что метафорически, — шутит Олег Петрович.

— Так держал или нет?

— Да.

— Узнаешь его?

— Узнаю.

Олег Петрович истерично хохочет.

— Довели ребёнка! — поднимается мать, — я на вас в суд подам.

— Вот и всё, что мне нужно было узнать, — встает следователь.

Они выходят на улицу. Снова, не сдержав чувств, мать принимается рыдать и обнимать Олега Петровича.

— Господи, какая худенькая.

— Ты никому ничего не должна рассказывать, — произносит отец, — если только не захочешь сама.

Он кивает.

Сейчас мы поедем домой, думает Олег Петрович и по пути я как-нибудь отвяжусь от этих идиотов. Или может быть с ними перекусить? С утра ничего не ел.

Однако едут они не домой, а в больницу. Олегу Петровичу нужно пройти гинекологическое обследование. С одной стороны все это ему кажется забавным. С другой — маячит его разоблачение.

Увидят мой немытый хрен и раскусят меня.

И все же он не предпринимает попыток сбежать. Если все вдруг сошли с ума или прикидываются сумасшедшими, насколько далеко простирается их сеть, мыслит Олег Петрович.

Он уже готов при виде недоуменного взгляда задать стрекоча, но медсестра на ресепшене умиляется ему:

— Какая красивая девочка!

А потом шепчет:

— Бедняжка.

— Эту тварь поймали? — шепотом спрашивает она у матери.

Олег Петрович хорошо слышит.

— Пока ничего не известно, — громко шепчет мать.

Какой-то идиот, следующий за ними на почтительном расстоянии, щелкает Олега Петровича на большой фотоаппарат.

— Пойдём со мной, девочка, — говорит медсестра.

Ведёт его за руку по длинному коридору, вперёд и вперёд. Поднимаются по лестнице. И тут снова можно сбежать, но он не спешит.

Докторша молоденькая, лет 25. Для него старовата. Общается с ним так, будто он ангел прибывший с небес, и трогает его осторожно, будто он хрустальная статуэтка.

— Ложись на кушеточку, Машенька. Сними трусики, раздвинь ножки. Я только посмотрю.

Неожиданно Олег Петрович чувствует стыд и нерешительно переминается.

Докторша замечает это.

— Получишь конфетку, — подмигивает она.

Кладёт на стол «Маску».

Его разбирает смех. Он лезет на кушетку, рывком снимает штаны и вываливает свое хозяйство.

Докторша склоняется над ним с щипчиками и деловито производит какие-то манипуляции.

— Вот и всё, а ты боялась, — говорит, — можешь идти.

— У меня там все нормально?

Женщина вздыхает.

— Иди, мама уж, поди, заждалась тебя.

 

*

Маша живёт в коттедже в черте города. Дом богатый. Садик перед ним ухоженный. Да и Маша сама была ухоженная. Уж он-то помнит.

В абсолютном молчании они проделали обратный путь. В молчании вошли в коттедж. И тут снова неприятная женщина набросилась на него с навязчивыми поцелуями. И папаша не отставал.

— Нам так тебя не хватало, — прошептала мама, — каждый день подружки твои приходили, спрашивали: а Машку нашли?

Навстречу им из кухни, откуда доносился ароматный запах, выбежала старуха лет 60-ти и ещё издалека закричала:

— Живая! Невредимая!

И, подвинув родителей, крепко обняла Олега Петровича. Он пробовал отстраниться, но руки бабульки вцепились в него.

— А ну не стойте! Тортик нарезайте, фруктики.

И когда они удалились, притиснула Олег Петровича к стене, посмотрела на него с какой-то собачьей жалостью, и еле слышно выдохнула:

— Бил он тебя?

— Нет, — покривил душой Олег Петрович.

— Ой и не бил, — всплеснула она руками и опять обняла его, порываясь поцеловать.

Слюнявые идиотки ему надоели и он уже собрался хорошенько приложить её кулаком, как вдруг в дверь позвонили. Пришли две женщины — его тётя, его двоюродная сестра — ещё один родственник. Вездесущие репортёры прятались в кустах и снимали прибытие родни.

Они все задавали одни и те же вопросы, одинаково мерзко целовали и корчили одинаковые мины, говоря слова жалости, и дарили одинаковые подарки: кукол с непропорционально большими головами, блестящие платья (пустые, магазинные, ещё не пахнущие девочками), наборы конфет.

Он смотрел на все это с интересом, но больше всего хотелось пивка и поспать.

Началось долгое семейное чаепитие, где он, собственно, и узнал, кем ему приходятся эти люди. Обед, впрочем, был довольно плотный. Настроение улучшилось. Дождаться, когда все заснут и сигануть в окно?

Во главе стола сидел отец — вечно ему подмигивающий ублюдок. По левую руку — мать. Дальше полукругом остальные. Его кормили как на убой: какая ты худенькая. А потом, не взирая на его отнекивания, отправили спать.

Это была идеально чистая девчачья комната. Оставшись один, первым делом Олег Петрович залез в шкаф и обнял её платья, как будто через них стараясь нащупать её тоненькие косточки. Старался уловить запах. Но пахло сладковатым моющим средством. В поисках хоть чего-нибудь грязного, настоящего он обыскал все уголочки. В ящике стола, заваленном книгами, лежала смятая кофточка. От неё исходил трудноуловимый запах Машиного пота. Содрогаясь от вожделения, нежности и ярости, Олег Петрович лёг в постельку.

Уснуть он не мог. Стал открывать окно, чтобы сигануть в неизвестность, и тут услышал, о чем вполголоса говорил её дядя. Маньяку каким-то таинственным образом, несмотря на многочисленные полицейские заслоны, удалось сбежать. Взрослые ужасались и шептали: ни в коем случае не говорите это девочке.

Город отцеплен, развязным от алкоголя голосом бормотал отец, его поймают к утру, если утырок сам не вскроет себе вены.

План побега отменялся. Уж лучше принять странное новое положение, чем рисковать. Кто его знает, может морок действует не на всех, и на первом же перекрёстке по нему откроет стрельбу из автомата какой-нибудь желающий выслужиться мент.

К Олегу Петровичу долго не шёл сон. Так и подмывало выскочить в коридор, сцапать газетку, откуда они узнали о том, что он сбежал, и выудить подробности. Но сейчас в этом не было необходимости. Время казалось не рекой, которая его несла, а монолитом без трещин и брешей. И он как-то в нём согнулся, свернулся. Давит, давит на плечи, на лоб и на губы.

*

Завтрак принесли в постель.

— Ах ты моя девочка, солнышко моё, — сказала мама и поцеловала его, в щеку, — покушай яишенку.

После бессонной ночи ему было почему-то необыкновенно легко. Голова не болела, мысли были ясные. Он с удовольствием поел, выпил кофе.

Гости разошлись ещё на рассвете. Отец и братья пошли с волонтёрами проверять лесок. Мать собралась на работу и долго увещевала девочку никуда не отлучаться ни в коем случае. Хотя о том, что маньяк на свободе, ни слова не сказала. Возле дома, впрочем, дежурила полиция, так что даже при сильном желании отлучиться было нельзя.

Олег Петрович провёл деятельный час. Поиграл с куклами Машеньки и даже облизал их. Долго любовался на её учебные принадлежности. Рассматривал её рисунки на клочках бумаги, заботливо сложенные матерью в шкафчик. Кошки, принцессы, фигуры с огромными головами и галочками улыбок. Обнюхивал её мягкие игрушки — зайцы, собаки — воображая, как она сидела на них верхом.

В оконное стекло как будто ударился обезумевший воробей. Но это был всего лишь небольшой камень. Тотчас девчачий голос позвал:

— Машка.

Он оцепенел. Через несколько секунд опять:

— Машка!

Олег Петрович бочком приблизился к окну, присел и выглянул. Там стояла девочка в коротком сиреневым платьице и с длинными чёрными волосами, уложенными в причудливую косу.

Она его заметила и радостно замахала. Он прыгнул на подоконник, открыл форточку. Откуда-то он знал её имя. Ирка. Она часто ходила с Машей по мосту. Наверное, услышал и подсознательно запомнил.

— А ты что, ещё не собралась? — разочарованно протянула Ирка, — мы же договаривались.

— О чем? — начал Олег Петрович и спохватился, — ах да, договаривались.

— Так чего ж телишься! — всплеснула ладошками Ирка, — живо сюда. У ментов перекур. Мимо них — и тикаем.

Олег Петрович даже в самом своём тяжелом делирии не смог бы предположить такое. Он в детском платьишке — едва напялил — босоножках — едва застегнул — по кустам крадётся за желанной, мясной, пахнущей речным песком девчушкой мимо шумно матерящихся ментов.

Она не была такой красивой, как Маша, да и вообще красивой её вряд ли можно было назвать. Маленький старушечий рот, маленькие глазки, стреляющие из стороны в сторону, и на шее царапина в виде геометрической загогулины.

Они уже бежали огородами, и Олег Петрович думал: вот сейчас очутимся в безлюдном месте и — совершу.

Ирка действительно выбирала безлюдные тропки. Она почти не смотрела на Машу и не разговаривала с ней. Разве что пихала кулачком в бок и поторапливала.

В берёзовой рощице они сбавили темп. Олег Петрович подумал: вот теперь-то примется расспрашивать. Но девочка упорно молчала. И тогда он спросил:

— Куда мы идём?

Она бросила на него недоумённый взгляд.

— В наше место. Совсем память отшибло?

Олег Петрович потупился и пробормотал:

— Я так и подумал.

— Подумал? — подхватила это слово Ирка, — или подумала? Снова себя мужиком считаешь?

— Я просто в себя не пришла, — оправдывался Олег Петрович, чувствуя, что ему неприятно оправдываться после всего, что произошло.

— А что произошло? — понизив голос, спросила Ирка.

— Ну, похищение, — удивлённо произнёс Олег Петрович.

Реакция спутницы однако удивила его ещё больше.

— Так это было похищение, — засмеялась она, — вот оно что. Наша с тобой тайна не про похищение.

— Какая тайна?

— Не прикидывайся дурочкой. Тебе не идёт. И я не мальчик, — серьёзно ответила Ирка.

Лес рябил, заканчивался. Виднелись хрущевки и множество гаражей перед ними. Сейчас или никогда, решил Олег Петрович и набросился на неё сзади, надеясь смять всем весом. Но она с неожиданной лёгкостью его отпихнула и зашептала:

— Пришли.

Из земли торчали массивные бетонные конструкции, оставленные рабочими. Ряды плит и рядом толстое бетонное кольцо, величиной с Ирку, образующее подобие колодца.

Спутница моментально перевалилась туда. Завлекательно мелькнули белые трусики.

Сейчас, сейчас, бормотал он, совсем хорошо будет. И тоже перелез в сердцевину кольца, с неудовольствием отмечая, насколько оно громоздкое даже для его длинных ног.

Ирка сидела на корточках. Взглянула на него, тряхнув челкой, и продолжила что-то рассматривать, маленькое, почти не заметное среди песка, редкой травки, камешков, блестящих бутылочных осколков. Пришлось и ему нагнуться. И тогда он увидел куколку бабочки, похожую на сморщенный коричневый лист, пораженный какой-то болезнью. Зрелище куколки его неожиданно заворожило. Он поморщился, будто пытаясь что-то припомнить.

— Делаем по плану, — прошептала Ирка и смерила Олега Петровича серьезным взглядом.

Она присела над куколкой, быстро стянула трусики. Струйка мочи с журчанием ударила в куколку.

Песок под ногами Ирки потемнел. Она заправилась, кивнула Олегу Петровичу, дескать, твоя очередь. И отвернулась.

Он присел и руками направил струю мочи на куколку, которая под напором жидкости стала перекатываться. Захлебнётся и помрёт, подумал Олег Петрович.

Сверху прилетел плевок и запутался у него в волосах. Ирка завизжала. Он тоже внезапно издал пронзительный писк, но короткий, и, кое-как натянув трусики, посмотрел наверх. Две мальчишеских рожи глумливо улыбались.

— Зассыхи, — радостно закричал один пацан.

Ирка набрала земли и начала швыряться. Мальчики скрылись.

— Бежим, — крикнула она и стремительно, в пару приемов, вылезла из кольца.

Он, обдирая коленки об неровный бетон, вылез следом.

Мальчишек не было видно, но за гаражами, кажется, маячили чьи-то рожи. Они бросились, как сперва подумалось Олегу Петровичу, куда глаза глядят, в действительности Ирка бежала хорошо знакомым маршрутом в заранее запланированное место.

Она мчалась вдоль городских домов, не приближаясь к ним ни на йоту, но и не углубляясь в лес. Рядком стояли ветхие самодельные гаражи, похожие на сараи. А может это и были сараи. Некоторые, лишенные окон или дверей, пустовали. Иные были разбиты, торчал лишь какой-нибудь деревянный остов.

Ирка замедлила шаги и, озираясь, шмыгнула в гараж или сарай и уже оттуда, из окошка, замахала Олегу Петровичу. И тот вошёл тоже.

В небольшом домике, состоящим из одного помещения, всюду на досках была плесень. Стояла сильная влажность, будто после дождя. Пахло мочой и — еле различимо — калом. У стенки, исписанной непристойностями, лежали газеты. В середине комнатки — автомобильная шина.

Ирка, по-видимому, чувствовала себя здесь как дома. Она подобрала палку. Кончик был испачкан чем-то чёрным, густым. И, прыгнув на шину, стала тыкать её палкой. Потом чихнула.

Какая она миленькая, с неожиданной нежностью подумал Олег Петрович и представил её предсмертные содрогания, такие же милые, слабые. И тут же себя одёрнул: успеется, мы пока играем! А когда ещё человеческому существу будет отпущена такая ужасная и баснословная привилегия: играть с девочкой.

— Палку бери, дура, — сказала Ирка, — ты все портишь.

Пользуясь каким-то животным чутьем, Олег Петрович достал палку из тайника в углу. И знал, что это именно его палка. И тоже принялся бить шину. Он и сам чихнул.

— Сильнее, сильнее! — кричала Ирка, прыгая по шине.

К чему это, задумался Олег Петрович. Мы должны проткнуть шину? Или сломать палки?

Четыреста чертей, выкрикивала Ирка слова из считалочки.

Она грассировала и голос звучал с одышкой. Че… ты… рес… та…

Потом она завизжала. Схватила Олега Петровича за волосы и дёргала туда и сюда, пронзительно визжа.

Ну мне же больно, пробовал он отстраниться. А потом вошёл в игру. Схватил её за косу, глубоко, глубоко погружая пальцы в холодное ничто, и дёрнул так, что голова её завалилась назад.

Олег Петрович почувствовал, что падает. Но тело его не коснулось дощатого пола. Он так и стоял.

Через мгновение услышал её звонкий, не безумный, совершенно земной смех за окном.

— Давай Машка, ты обещала.

— А что я обещала? — наморщил лоб Олег Петрович, с приятной лёгкостью думая о себе в женском роде.

— Быстрее, пока никого нет.

Он заметался по гаражу или сараю. В грудном кармане его платьица что-то побрякивало. Спички. Ответ пришел сам собой. Поднял за край газетку, и она вдруг развернулась в загадочную геометрическую форму, точно была не разрезана. Полу-куб, полу-пирамида. Чиркнул спичку, бросил. Чиркнул, бросил. И даже не стал проверять, разгорается ли огонь, вымахнул к Ирке и взял её за руку, то ли от испуга, то ли от охватившей его робости.

Она заворожено смотрела и будто видела огонь, и даже его отблески плясали на её лице. Но никакого огня не было видно.

Олег Петрович слышал его, словно огонь — это звук. Он трещал и шипел где-то внутри.

— Бежим, — радостно закричала Ирка, когда из окна повалил чёрный дым.

В нём что-то алое мерцало и никак не могло разрешиться.

Остановившись на границе между лесом и болотистым полем, они наблюдали за тем, как в считанные минуты сарай сделался огненным месивом, будто шатался на месте огромный плачущий зверь и не мог приблизиться к ним.

Олег Петрович был готов поклясться, что видел, как от клубка пламени отделилась горящая человеческая фигура, подняв руки помчалась в их сторону и через несколько шагов развеялась дымом.

— Нормально, — без всякого выражения сказала Ирка, — осталось последнее.

И они опять понеслись через поле, вдоль заборов, к высоким домам.

В этом городе Олег Петрович прожил полвека, но сейчас он шел по какому-то другому городу, таким все вокруг казалось преображенным, новым. Улицы вытянулись, дома стали выше, и краску на фасадах словно обновили. Птиц и собак стало больше. И пахло странно: кровью и морем.

Ирка подпрыгивала на ножке и пинала камушки. Они миновали тёмную арку между домами и остановились около детской площадки. Полузаросшая травой песочница и покосившаяся железная горка.

— Аптека или почта? — спросила Ирка.

— Почта, — машинально выбрал он.

Ирка подняла — скорее, воздела — руку, благородным королевским жестом показывая на синюю вывеску за площадкой.

— Я тебя тут подожду.

— А что мне сделать? — спросил Олег Петрович.

Но Ирки рядом уже не было. Спряталась нарочно или ее что-нибудь отвлекло и она убежала.

Пересекая площадку, он ощутил непреодолимое желание съехать с горки. Как раз его платье было шелковистым на ощупь, обладало отменной гладкостью. Неизвестно, что подвело: неудобная узкая конструкция, не предназначенная для взрослого человека, или непривычная одежда. Подол зацепился за гвоздь, и он, после сильного толчка, враскоряку застыл посередине горки. Его белые трусики были видны всему миру. И почти сразу раздался мальчишеский смех.

С ужасом Олег Петрович заметил на трусиках пятно крови и завозился, задёргался. Причина крови была ему неясна. В том месте пораниться он не мог и боли не чувствовал. Ему снова захотелось визжать, дико, как зверёк. Застучал кулаками, запищал и покатился вниз, где его припечатал коленом в грудь — стылая трава пахла как молоко — какой-то парнишка, едва ли старше Маши на пару лет.

Олег Петрович пробовал его сбросить, но тот оказался сильнее и громко смеялся над его попытками. Вокруг мельтешили мальчики — сколько их было? Трое? Пятеро? — и советовали тому, кто держал Машу, совершить с ней непристойные вещи. От осознания своей беспомощности Олег Петрович готов был расплакаться, но едва раскрыл рот, кривя губы в некрасивой гримасе, как парень на нём плюнул ему в рот. На мгновение — на одно короткое мгновение — Олег Петрович ощутил клубничный вкус его слюны, и в памяти колыхнулось что-то странное, забытое миллионы лет: трёхногий зверь, пахнущий железом, лижет ему лицо, а Катя и Настя раскладывают мёртвых котят под деревом. Детство, детство, как удивительно ты — и смешно и грешно.

Он с лёгкостью поднялся, готовый нокаутировать кого угодно, но мальчиков не было, ни рядом, ни вдалеке. Платье не порвалось, даже следа от гвоздя нет.

В ветвях молодых березок шуршал ветер. Олег Петрович вышел на дорогу. В длинный из красного кирпича девятиэтажный дом вмонтированы магазины, юридическая контора, парикмахерская и аптека. Почты нет.

Он обошел дом дважды и окончательно убедился в том, что Ирка ошиблась, посылая его на почту. Или он плохо расслышал. В самом деле, вывеска аптеки синеватым оформлением напоминала дизайн почты.

Он толкнул стеклянную дверь. Мелодично прозвучал где-то в глубине колокольчик, хотя в нём не было нужды. За тремя столиками сидели три женщины, одинаково полные, в одинаково бордовых платьях. Одна перевязывала посылки, другая клеила конверты, третья печатала на компьютере с пузатым старым монитором.

Всё-таки почта, облегчённо выдохнул Олег Петрович. Начал рассматривать витрину. Ручки, карандаши, ластики и тетради. Что делать, он не знал. Закричать, разбить стекло? Женщины его не замечали, хотя рост у него был необыкновенно высокий. Ещё вытянется и достанет макушкой до потолка. Наоборот, чтоб его увидеть, одной из них пришлось — наверное, она отреагировала на подозрительное топанье — перегнуться через стол. И тотчас закричала в распахнутые двери служебного помещения, где несмотря на яркий день за окном, горел свет.

— Ирка, к тебе Маша.

И — ему:

— Ну что же ты стоишь, подруженька дожидается.

И сочувственно на него посмотрела. Проходя мимо них, Олег Петрович знал, что будет коридор, что коридор будет длинный, что будут ящики с мелко нарезанными бумажками и запах хлорки. Ожидал он увидеть и комнату с плоским телевизором в полстены, но голос Ирки неожиданно раздался сзади.

Бесцеремонно взяв Олега Петровича за шкирку, она втянула его в узкий закуток, словно и не задуманный архитектором, а сделанный задним числом из кладовки, от которой отсекли половину. Там было достаточно длины, чтобы совершить четыре детских шага. Руки вытянуть было невозможно. Плечи уже касались стенок.

Из пыльного окошка, которое, верно, никогда не открывали, виднелось поле и за ним редкие деревца. Ещё дальше, с той же стороны, в небо валил густой столб дыма, настолько чёрного, что всё небо на мгновение показалось чёрным.

Через весь закуток были протянуты пустые картонные коробки от люминесцентных ламп.

— Прыгай, прыгай, — зашептала Ирка и сама, жмурясь и поднимая в прыжке руки, скакала на коробках и почти доставала потолка.

Олег Петрович вступил в разъезжающееся под ногами бумажное месиво и запрыгал, по колено проваливаясь в гору коробок. Это почему-то дало ему такой прилив радости, что он закричал. Ирка зажала ему рот холодной ладонью и, захлебываясь от тихого смеха, сказала:

— Не ори, дурочка.

Повторяя дурочка, дурочка, она прижимала его к стене. Он оступился, и они упали в коробки.

Теперь по плану, заявила Ирка, у нас игра в доктора.

Олег Петрович завозился, заволновался.

— Конечно, в доктора, конечно. Раздевайся и ложись.

— Но пациент ты. И ты уже лежишь, — ответила Ирка.

Он действительно лежал, занимая весь закуток, и был такой большой, что не мог видеть дальних частей своих ног и рук. Этот расклад его не устраивал. Он попробовал перевернуться, подмять под себя весёлую девочку и как-нибудь прогрызть её переносицу, трепеща от предвкушения хруста молодых хрящей, но обнаружил, что не может пошевелиться. Ирка хихикает и снимает с него платье.

— Что у нас болит? — спрашивает она, — животик? Ай-ай-ай. Срочно нужна операция.

В руках появляется нож. Быстрым и точным движением она вспарывает его брюшину, по локоть сует руки в рану и достает органы. Придирчиво осматривает и кладёт рядом с собой.

— Так, это что — печень? Смешная печень, собакам сгодится. А это что? Почки? Собакам пойдут.

Он чувствует не боль, а глубокое отчаяние, и оно усиливается по мере того, как тела становится меньше.

— Что ты там копаешься, — задорно ругает Ирка саму себя, — у нее всё здоровое. Обманула. А вот же, вот что болит. У, дела плохи!

Она вытаскивает странный бесформенный текучий орган. Он горит.

Последний орган, думает Олег Петрович, и отчаяние достигает такой пронзительности, что он видит сквозь Ирку. И там — может быть, в трещинке или отставшей скорлупке краски — стоит его мать.

 

*

Когда он пришел в себя, его несла какая-то женщина, легко перекинув на плечо. За ними семенила Ирка. Они шли знакомым районом. Заметив, что он открыл глаза, женщина поставила его на землю. Вот и дом.

— Ты чуть не умерла, — тараторила Ирка, — как мёртвая лежала.

— Не пугай! — прикрикнула на неё полная женщина.

Видимо, мать.

— Все от духоты в обморок падают. А ты нашла, где играть. Говорила тебе — не лезь туда.

Олег Петрович вдохнул полной грудью прохладный предвечерний воздух. Хотя ещё не стемнело, мир окутывала мерзкая серость.

— Я к Машке, — сказала Ирка.

— Поздно не приходи, — бросила женщина.

И — уже вполголоса ему:

— Не рассказывай маме, расстроится из-за пустяка.

Олег Петрович кивнул. Он ещё не совсем пришел в себя, но с каждой секундой к нему возвращались ясность и сила.

Когда фигурка женщины стала удаляться, Ирка больно ущипнула его за ребра.

— Ты все испортила, — прошептала она, — мы должны были закончить, а ты испортила.

— Я тебя закончу, — пообещал Олег Петрович.

Они направились к дому. Мать — та, что назвалась его матерью — открыла почти сразу и прижала к себе Олега Петровича.

— Куда ты опять пропала, бедная? Я чуть не умерла от горя.

— Мы с Иркой гулять ходили.

— С Иркой? — переспросила мать, как будто не понимая смысл этого слова.

— С подружкой, — начиная раздражаться, сказал Олег Петрович, — вот же она стоит.

С легкой улыбкой Ирка стояла немного позади, около забора. Мать её увидела и начала кричать:

— Помогите! Полиция! Это он!

Пыталась увести Олега Петровича. Тот непонимающе пожимал плечами.

Ирка вцепилась ему в локоть: бежим!

И они помчались. Слева и справа завыли сирены. Подружки забрались на холм, откуда виднелась будка электростанции, за ней буквой Т стояли девятиэтажные дома. С диким писком какие-то незнакомые дети качались на шине, привязав её к турнику. Пятеро или шестеро поместилось в серединке и казалось, что если она качнётся ещё сильнее, то они высыплются.

Ирка скользнула мимо и вбежала в подвал. С невидимых далёких труб капала вода. Пахло кошками и кровью.

Вот тут-то я все и сделаю, подумал Олег Петрович. Притиснул её к горячим трубам и полез пальцем ей в рот, и дёрнул, чтобы разорвать. В ту же секунду почувствовал боль и солёный привкус крови на языке.

Она была впереди и кричала: не отставай!

Они прошли по узкому и низкому коридору к дальней двери, толстой и покосившейся. Дверь оказалась заперта. За ней смеялись мальчики.

— Ну я им устрою, — сказала Ирка и скрылась в темноте.

Олег Петрович побрел следом. Что она им устроит? Ведь они снаружи, а мы внутри.

В темноте рассеивался бледный свет из подвальных окошек. Он наступал на рулоны стекловаты, пролезал под большими влажными трубами, из которых доносилось гудение. Пару раз негромко позвал Ирку, опасаясь кричать в этом непредсказуемом помещении, как вдруг голос её раздался близко, чуть ли не у него за спиной. Вокруг никого не было.

Он пошёл в ту сторону, где звучал какой-то шум. Происходила возня, потом раздался вскрик, и всё стихло.

Он увидел Ирку. Сидела метрах в десяти от него и была освещена бледным светом из подвального окошка. И сидела неподвижно, обернувшись к нему и улыбаясь.

— Что ты наделал! — воскликнула она, когда он приблизился.

В её голосе звучал притворный гнев.

— И что же? — спросил Олег Петрович.

— А вот посмотри, тупая башка!

Она тыкала руками перед собой. Она сидела на краю каменного колодца или погреба — разве в подвалах бывают погреба? Олег Петрович осторожно подошел. Мгла в колодце должна быть ещё плотнее, чем снаружи, однако каким-то непостижимым образом лучи света проникали туда. На дне лежало тело мальчика и подплывало кровью.

— Вот. Наслаждайся, — сказала Ирка, — думаешь хорошо ему лежать там мёртвым?

— Нет, — покачал головой Олег Петрович.

— Это Игорь? — машинально спросил он, уже сам отчётливо различая рубашку Игоря.

— Уходим, — вскочила Ирка.

Он взял ее за руку, и она потащила его через коробки, трубы, туда, где всё сильнее набухал свет.

Под одним из подвальных окошек валялся матрас. Ирка встала на него и толкнула окно. Когда оно распахнулось, в подвал вместе с ветром ворвался поток пыли и на один миг обвел фигуру Ирки светящимся ореолом.

Олег Петрович осознал: то, что было раньше доступно его восприятию, являло лишь половину её. Теперь же она была пылью достроена целиком. Двухметровое тело, крючковатый нос, противно поджатые губки. И этот миг прошел, пыль развеялась по углам, и снова перед ним была мелкая девчонка, положившая острые локти на подоконник.

— Помоги.

Он хотел поднять её за ягодицы, но отчего-то раздумал и, прихватив за талию, помог вскарабкаться. Она протянул ему руку — иначе он бы остался там навсегда — и вместе они прыгнули в кусты возле дома.

Почти сразу раздались резкие окрики.

— Ни с места! Руки за голову! Ты окружен!

Олег Петрович заметался. Однако кричали не ему. Здесь и там показались люди в камуфляже, с автоматами.

— Беги, беги, девочка, — кричали и махали ему.

Он инстинктивно отпрянул, и пули впились в то место, где стояла Ирка.

Она успела скрыться в подвале. Полиция, не обращая на Олега Петровича никакого внимания, во все отверстия ломилась в подвал.

И он побежал. Быстро темнело. Вскоре виднелись только отражения вывесок в лужах и проносящиеся огни машин. И чем дальше она бежала, тем темнее делался мир. И как будто неба не стало, не стало никаких сторон. Лишь движение в полной темноте. Было тяжело дышать. Пахло ржавью. Под ноги попадались куски стекловаты, коробки. Маршрут сузился в узкий луч. И с того конца к ней шло двухметровое существо. Оно прихрамывало. Видимо, всё-таки ранили. Машка увеличила скорость, и когда они вошли друг в друга, закончилась ночь.