|
|
Маргиналипсис Курдюкова Бомж стоял в углу у самого входа в магазин. Когда кто-то из покупателей открывал дверь — та мягко стукалась об бомжа. Бомж не реагировал. Опустив голову, он таращился на носки своих давно уже стоптанных в пыль ботинок. Выглядел бомж как и положено: сально-косматый, мазутно-чумазый, с расквашенным в алый фарш носом. Оплывшая физиономия его была вся в щербинах, кожа точно дубленой. Одежда же — сущая рвань. Единственное, что его выделяло — это рост. Бомж был очень высок, очень худ и скрюченно-сутул. Он возвышался над дверью, как гротескная тень из ночного кошмара, и одновременно вжимался в угол, напоминая собой пятно многолетней грязи. И поначалу так и было — сплошная грязь, ничего больше. Но стоило чуть приглядеться, как грязь обретала узнаваемые очертания, пятно формировалось в бомжа. А еще он никак не пах. Во всяком случае, Филипп Юрьевич не ощутил никакого запаха. И уж тем более ожидаемой вони — той смеси из блевотной кислятины и смрада гниения от вызревающей под одеждой гангрены, что свойственно всем бомжам. Впрочем, особо раздумывать об этом Филипп Юрьевич не стал. Голова его была забита иным: счета, проводки, цифры. Изредка там всплывали заботы по дому. Еще реже чертоги его бухгалтерского разума освещала искра надежды. Например, на скорое повышение. Так что Филипп Юрьевич прошел мимо. Дверь, правда, придержал. Распахнуть ее — нагло и самоуверенно, так, чтоб она шмякнула бомжа, в очередной раз обозначив его место в социуме, — Филиппу Юрьевичу не позволило воспитание. Ну и склад характера, конечно же. Таки, Филипп Юрьевич старался быть человеком добрым, отзывчивым, неприметно-удобным для окружающих. Подобное — в смысле удобность, тем более неприметность, — плохо сочеталось с его внешностью: сто с лишним килограммов при росте в метр шестьдесят обычно сразу бросались окружающим в глаза. И порой вызывали улыбку. А где улыбка, там и смешок. И это сильно расстраивало Филиппа Юрьевича, нанося сокрушительный удар по его и без того хрупкой самооценке. Еще и с фамилией не повезло: по паспорту Филипп Юрьевич был — Курдюков. Поскольку жил он один — ни тебе жены, ни детишек, ни даже хомячка в клетке, — делать все приходилось самому. Ужин никто не приготовит, а кушать что-то надо. Вот Филипп Юрьевич и закупался: конфетки, шоколадки, тортики… и различная выпечка — с кремом, с повидлом и т.д. Что ни говори, а сладости он любил, активно заедал ими стресс от поруганной самооценки. Так, набрав полный пакет и расплатившись, Филипп Юрьевич направился к выходу, толкнул дверь и… замер. Обернулся. Бомж неподвижно стоял в углу и по-прежнему смотрел себе под ноги. Филиппу Юрьевичу стало его жалко. Он пошарил в карманах, нащупал какую-то мелочь — и тут же передумал. Нет, решил Филипп Юрьевич, не годится. Деньги будут незамедлительно пропиты. Или прокурены. Или еще что похуже… А хотелось сделать человеку приятно. Пусть и такому, опустившемуся на самое дно, человеку. Поэтому Филипп Юрьевич вынул из пакета шоколадку: — Вот, угощайтесь. Хорошая ведь идея, да? Конечно, хорошая, рассудил Филипп Юрьевич. Деньги так или иначе истратились бы на всякую дрянь, а тут шоколадка. Ничего иного, кроме как съесть, с ней не сделаешь. В этом-то и суть. Попробует, значит, бомж шоколадку — и вспомнит, какова она на вкус. Вспомнит, какова на вкус вообще любая сладость — этот неизменный атрибут нормальной жизни. А там, глядишь, и нормальную жизнь вспомнит… Бомж заскрипел, захрустел, защелкал. Откуда-то из вороха тряпья выползла черная лапа с длинными суставчатыми пальцами. Лапа облапила шоколадку, пошелестела оберткой. А затем выхватила у Филиппа Юрьевича и стремительно утрамбовала в разверзшийся зубастый зев. Про себя Филипп Юрьевич подивился, насколько хорошо у бомжа сохранились зубы — пусть давно не белые, но, безусловно, крепкие и о-очень большие. Бомж сытно чавкал — чавк-чавк-чавк! — пуская коричневую слюну на подбородок. Он даже что-то пробормотал — Филиппу Юрьевичу послышалось «сладенько». — Верно, сладенько, — поддакнул Филипп Юрьевич. Бомж рыгнул, сопливо втянул ноздрями воздух — и посмотрел на Филиппа Юрьевича одним-единственным глазом. Вместо второго вызревал лиловый волдырь. Немая сцена длилась меньше секунды, после чего Филипп Юрьевич заторопился домой. Заторопился настолько, что в какой-то момент даже ускорился и — сопя, пыхтя, обливаясь потом — побежал. Уж очень не понравилось ему то, что он увидел во взгляде бомжа. А увидел он там ликование. И феерический восторг. И какую-то совершенно инфернальную радость, выходящую за рамки дозволенного, даже за рамки мыслимого, да даже немыслимого! Человек не должен так смотреть, размышлял Филипп Юрьевич, нормальный, адекватный человек уж точно. Это было на следующее утро. Всю ночь Филиппу Юрьевичу снилась разная пакость: нарывы с языками, хохочущая со стены плесень, гигантский анус на дне выгребной ямы. Проснулся Филипп Юрьевич измочаленным и выжатым, в дурном настроении. Он угрюмо ковылял с кружкой какао по кухне, затем также угрюмо ковылял с кейсом до автобусной остановки. Автобус запаздывал, Филипп Юрьевич опаздывал. На душе было тревожно, на улице — туманно. В тревогах — словно бы беспричинных, — Филипп Юрьевич обнаруживал ликующий взгляд бомжа. В тумане же чудились долговязые фигуры. Наконец объявился автобус. Филипп Юрьевич, краснея и потея, втиснулся на сиденье, уткнулся в изгвазданное окно. Серость, и мгла, и панельные дома. Филипп Юрьевич отвернулся, принялся тайком изучать пассажиров. Вон парочка бабулек спозаранку чихвостят все, на чем мир стоит, а вон работяга со смены прикорнул, а вон… Филипп Юрьевич сглотнул. В другом конце автобуса — там, где минутой ранее была лишь подранная обивка да выведенные маркером ругательства, — не пойми откуда взялась девушка. Или женщина. Определить ее возраст не получалось. А все потому, что половина ее лица будто бы сползла с черепа и повисла у подбородка уродливым комом багряно-волосистой плоти. Искривленный рот, съехавший к щеке нос, глаз, которого не видно из-за закрывшей его надбровной складки. Второй глаз не моргая смотрел на Филиппа Юрьевича. Уж лучше любоваться панельками, решил Филипп Юрьевич и снова уставился в окно. Почти тут же кто-то плюхнулся рядом, прижался жаркой ляжкой. Дело привычное, если вспомнить, что Филипп Юрьевич был человеком немаленьким, вширь уж точно. Но в этот раз то была не просто бытовая неловкость, отнюдь не вынужденная мера, на которую идут люди в тесноте, на узких, будь они неладны, сиденьях. Нет, сосед, кем бы он ни был, действительно прижимался к Филиппу Юрьевичу. И делал это намеренно. Филипп Юрьевич скосил взгляд. И обомлел. Та самая то ли девушка, то ли женщина сидела рядом, бесцеремонно пялилась на Филиппа Юрьевича и нагло, даже вызывающе, терлась об него коленкой. — П-п-простите… — начал заикаться Филипп Юрьевич. — Поковыряй мне в писе, — хихикнула то ли девушка, то ли женщина. — А я лизну тебе писилек. — Ч-что? Она запустила руку себе под платье, затеребила — хлюп-хлюп… — Пися, — сказала, сунув влажный палец Филиппу Юрьевичу под нос. — Сладенько. Запахло рыбой. Рыбой явно испорченной. Филипп Юрьевич, не привыкший к такого рода ароматам, да и в целом крайне прохладно относящийся к морепродуктам, кинулся наутек. Проделал он все это с поразительной для самого себя скоростью и с выдающейся для своей комплекции грацией. Точно и не Курдюков вовсе, а какой-нибудь Акробатов. Такова была сила его смущения. Ну а поскольку был он человеком воспитанным и старался лишний раз не глазеть на чужой недуг — а уродство этой полоумной бедняжки определенно было недугом, — то и не заметил, с какой неистовой радостью смотрела она на него. Однако на этом для Филиппа Юрьевича все не закончилось. В тот же день, во время обеденного перерыва, его ждал еще один пренеприятный инцидент. Обедать Филипп Юрьевич предпочитал в кафе «Ненасытная лакомка». Ему нравились тамошние сласти, нравилось обслуживание, нравились широкие диванчики, на которых можно было комфортно растечься. Разумеется, нравилось и название заведения, как бы намекающее на самого Филиппа Юрьевича. И вот, заказав всего по чуть-чуть — тут вам и бисквитные пирожные, и нежные ватрушки с джемом, и даже кусочек новомодного чизкейка на пробу, — Филипп Юрьевич собрался уже было с аппетитом покушать, как вдруг почуял неладное. Буквально затылком почуял! Обернувшись, он не сразу заметил у входа в туалет, рядом с подсобным помещением, огромную, вздувшуюся комьями жира, тетку. На ней была засаленная куртка, такие же штаны и разношенные до состояния каши кроссовки. В руках — пакеты, полные какого-то хлама. Из одного вроде как торчал облезлый кошачий хвост. Сама же тетка с неестественной, болезненно-конвульсивной улыбкой таращилась на Филиппа Юрьевича. В ее выпученных глазах плескался идиотический восторг. У Филиппа Юрьевича задергалось веко. Тетка расценила это как приглашение, плотоядно облизнулась и потопала к Филиппу Юрьевичу. — Обнимашки! — нависла она над ним всей своей тушей. Возможно, впервые в жизни Филипп Юрьевич почувствовал себя крохотным. — Вы что-то хотели? — пролепетал он. Тетка всхрюкнула — хрю! — загромыхала: — Обнимашки! — Я н-не… — Сладенько! — хрястнула она кулаком по столу. Чай в чайнике расплескался, пирожные, ватрушки и чизкейк слетели на пол. — Немедленно прекратите безобразить, — попробовал вознегодовать Филипп Юрьевич. — А не то я буду вынужден… А тетка уже тянула к нему свои короткие толстые пальцы с изгрызенными до мяса ногтями. Филипп Юрьевич отпрянул, возмущенно-испуганно посмотрел на тетку — и весь скукожился. Восторг в ее глазах, который он принял за искреннюю радость идиота, по факту таковым не являлся. Он, восторг этот, вообще не имел ничего общего с человеческими эмоциями. Нет, это была все та же инфернальная, выходящая за границы разумного, феерия, каковую Филипп Юрьевич уже наблюдал раньше. Например, во взгляде бомжа у магазина. Или, как теперь вспомнилось, у той девицы в автобусе… Тут-то Филипп Юрьевич и начал что-то подозревать. Следующие нескольких дней лишь укрепили подозрения, сделав их уверенностью. За это время Филиппу Юрьевичу довелось повстречать еще много кого, кого он с радостью бы предпочел никогда не встречать. Была там и сгорбленная старуха без челюсти, волочившаяся за ним всю дорогу от остановки до дома; и какие-то лобастые, в прыщах, подростки, творившие непотребство мастурбации у входа в подъезд; и парочка алкашей на лестничной клетке, горланящих похабные песни, справлявших малую нужду тут же на пол. И почему-то никто не обращал на них внимания. Зато каждый из них норовил обратить внимание на Филиппа Юрьевича: они ликовали, они заливались припадочным смехом и по-всякому бесновались. К концу недели Филипп Юрьевич был весь измотан, задерган и убежден, что столкнулся с всамделишной нечистью. Спасения он решил искать у своего школьного приятеля. Митя Беспробудный, так же известный как иерей Дмитрий, ответил не сразу. Дозвониться удалось лишь с третьей попытки, и Филипп Юрьевич наконец-то услышал заспанно-похмельное: — Че надо? — Митя! — выпалил Филипп Юрьевич. — Помощи твоей надо! — Курдюк, ты? При упоминании обидного школьного прозвища самооценка Филиппа Юрьевича болезненно заныла. В трубке тем временем распорядились: — Короче, прихвати, чем подлечиться, и дуй сюда. Очевидно, что под словом «подлечиться» имелись в виду не таблетки. Но так как алкоголя Филипп Юрьевич не пил и, соответственно, в нем не разбирался, то купил первое, что попалось на глаза — бутылку «Столичной». Беспробудный такой выбор не оценил: — Мог бы чего и получше взять. Филипп Юрьевич начал оправдываться. — Забей, — зевнул Беспробудный. — Не кагор — и на том спасибо. — Он наполнил рюмку. — Так-то мы, священники, народ простой. Живем, чем Бог пошлет. И принялся намазывать на хлеб черную икру. Филипп Юрьевич меж тем осматривал дом, поражаясь вопиющей роскоши и для себя отмечая, что Бог, судя по всему, весьма щедр. — Выпьешь? — предложил Беспробудный. — Нет, благодарю. — Ну хоть бутерброд с икоркой возьми. Филипп Юрьевич поморщился. — Нах ты тогда приперся? — удивился Беспробудный. И тут Филиппа Юрьевича прорвало. Он в подробностях расписал встречу с бомжом, и полоумную в автобусе, и хабалистую тетку, испортившую обед, и все те ужасы, что творились на протяжении последних дней. Беспробудный не перебивал, лишь рюмка за рюмкой закидывал в себя водку — хлоп-хлоп-хлоп, — пожевывал бутерброд — хрум-хрум-хрум — и хмуро поглядывал на Филиппа Юрьевича. — И вот что с этим делать? — горестно вздохнул Филипп Юрьевич. В расстройстве чувств он и сам не заметил, как выудил из кармана упаковку сливочной карамели. — М-да, Курдюк, чудно, — покачал головой Беспробудный. — Маргиналы, стало быть, житья не дают? М-да… — Я что — спятил? — севшим голосом спросил Филипп Юрьевич. — Не знаю, Курдюк, не знаю. Может, и спятил. А может, в твоей жизни начался маргиналипсис, а? — Беспробудный захохотал. — Ну, либо у тебя это… когнитивное, бля, искажение. Феномен… э-э… Бандера-Майнкрафт — вот! Филипп Юрьевич так и застыл с карамелькой у рта: — Чего? — Это когда мозг зацикливается на чем-то одном и начинает видеть такое повсюду, — взялся объяснять Беспробудный. — Сам посуди, твоя бичарня — она ж и раньше была, верно? Просто ты внимания не обращал. Ну, как все нормальные люди. А потом обратил зачем-то — и тебя переклинило. Терь только это говно и видишь. Это если по науке. — А если не по науке? — Тут сложней, — причмокнул Беспробудный. — Слыхал про Николая Мракотворца? — Может, Чудотворца? — Нет, Мракотворца. Был в истории матушки-церкви такой типчик, ереси писал. Про бесов писал, про сатану и про геенну огненную. И среди прочего есть у него трактат один. «О милостыне страждущим, о заповеди Христовой, и о ловушке диавольской для всякого христианина». Я подобные штуки, бывает, почитываю. Ну, чтоб знать, куда человека его беспокойный ум завести может… Короче, суть в чем. Когда Иисус начал проповедовать аскезу — ну, «пойди, продай имение твое и раздай нищим» и все такое, — черти в аду смекнули, как это в свою пользу обернуть. Стали они голытьбой прикидываться — бомжатиной этой твоей, — и изводить тех, кто им милостыню давал. Преследовать их стали, жизнь всячески отравлять. Тем самым черти надеялись обесценить заповедь Христову, отвратить верующего от богоугодного дела. Чтоб бежал верующий, и прятался, и любого просящего милостыню чтоб стороной обходил. Чтоб, в конечном итоге, разуверился. Тогда бы черти его и сцапали. Сечешь? — Кажется, да, — пробормотал Филипп Юрьевич. — Но это все ересь, — отрезал Беспробудный. — На деле я ни с чем подобным не сталкивался. Хотя… — он задумался, в его глазах заплясали искорки, — не, постой-ка! Был один случай. Как-то раз зашел ко мне мужичок. Выглядел прямо как ты сейчас — краше в гроб кладут. Видно, что много ночей не спал. И вот поведал он мне ровно то же самое. Про маргиналов, которые его всюду преследуют, околесицу несут, и при этом радуются, как дети малые. Мужичок тот человеком из науки был. Философ, епта! К Богу пришел лишь когда приперло. А до того какие-то совсем уж дикие идеи вынашивал. Утверждал, будто эта твоя голожопая нищета — и не люди вовсе. А что-то… ну, иномирное. Будто бы они из других реальностей в нашу просачиваются, проползают, как нелегалы через границу, и пробуют здесь осесть. Но поскольку законы нашего мира отличаются от тех клоак, из которых они приползли, осесть им сложно. Типа надо, чтоб кто-то на них внимание обратил, как-то с ними законтактировал. Этим самым вниманием мы и узакониваем их пребывание в нашем мире, делаем этих клоачных выползней реальными, существующими. Только вот людей, готовых возиться с отребьем, по пальцам сосчитать. Вот и получается, что такие люди, они… ну, как редкое угощение, — Беспробудный кивнул на карамельку в руке Филиппа Юрьевича, — этакая сладость. Оттого и радуются выползни. Даже нет, не так. Материализуясь, они выплескивают какую-то свою — иномирную, то бишь, — энергию. И эту энергию мы воспринимаем как исковерканную эмоцию — ее подобие, неумелую имитацию. А воспринимаем мы ее так потому, что никак иначе воспринять не способны. Такую вот дичь мне залечил, прикинь? — Звучит правдоподобно, — прошептал Филипп Юрьевич. — Звучит, как чепуха, которую я только что сочинил, — прыснул Беспробудный. — Курдюк, да что с тобой?! В любой бред уже готов поверить? Филипп Юрьевич скис. Беспробудный тем временем расправился с бутылкой «Столичной» и теперь недвусмысленно поглядывал на Филиппа Юрьевича, пока еще только взглядом предлагая тому прогуляться за следующей. — И как мне быть? — всхлипнул Филипп Юрьевич. — Как спастись-то? — Для начала сходи-ка до магазина, — все же потребовал Беспробудный. — А там уж как-нибудь разберемся. — Ну а ты, Митя? Ты, вон, священник. У церкви же тоже, наверно, нищие сидят… — Да много кто там ошивается, — отмахнулся Беспробудный. — Еще больше во храме топчется, работать мешают. Но мы, Курдюк, как продавцы в «Пятерочке»: видим — не видя, внимание обращаем — не обращая. Иначе давно бы выгорели. Сам посуди, немощные старухи, обдристанные дети, сирые и убогие всех мастей — и так изо дня в день! Если не ставить преград, тебя и на неделю не хватит. — А остальные что же? — А что остальные? Остальные, когда дают милостыню, видят не спившегося бомжа в ссанье и рыготине, а себя, в первую очередь. Великодушного себя! И это великодушие затмевает все. — Ну а я? — А тебе просто нужно сменить район. Терь давай, Курдюк, сгоняй еще за одной. Не в службу, а в дружбу, а? Филипп Юрьевич начал собираться. — Слушай, — вспомнил он, — а что с ним стало, с Мракотворцем? — Курдюк, тебе вот оно зачем? — рассердился Беспробудный. — Ничего хорошего с Мракотворцем не стало. Зенки себе выдавил да ушел жить отшельником. Так и сгинул. И я щас сгину, если ты, бля, срочно не принесешь мне заправку. — Ладно, — вздохнул Филипп Юрьевич, — иду. Но тут в коридоре появилось нечто растрепанно-всклокоченное, в заношенном халате и с помятым лицом. У Филиппа Юрьевича сдали нервы, он побледнел, взвизгнул и сломя голову бросился прочь. И он даже не услышал, как захохотал ему вслед Беспробудный, как попытался объяснить, что то всего-навсего его супруга — да, малость непричесанная, да, спросонья, но… Филипп Юрьевич бежал. Пыхтя, спотыкаясь и едва не теряя сознание, он несся сквозь ночную мглу, подстегнутый собственным, разросшимся до небывалых размеров, ужасом. На остановке обтирались какие-то не внушающие доверия типы. — О! — ухмыльнулся один из них. — Давай сюда, колобок, побазарим. Филипп Юрьевич ринулся во дворы, где наткнулся на зловонные помойные баки. Рядом копошилась взъерошенная тень — что-то ворчала, запихивая в мешок истошно пищащую крысу. — Ням-ням! Филипп Юрьевич завыл и, не разбирая дороги, помчался дальше. Так сам не заметил, как вновь очутился на трассе, где с ходу влетел в обвисло-бугристые груди какой-то женщины. — Повеселимся, сладенький? — хрипло осведомилась она. Ее кричаще размалеванная, с ввалившимся носом, физиономия перекосилась в хищной улыбке, в подбитых тушью глазах расцвела радость… Кое-как Филиппу Юрьевичу удалось добраться до дома, где он запер дверь на замок — и на щеколду — и наконец-то сумел отдышаться. Когда гул в ушах стих, Филипп Юрьевич уловил шебаршения в подъезде, и бормотания, и треньканье бутылок… Утешение он попробовал найти в тортике — шоколадном, с творожно-сметанным кремом… Однако первый же съеденный кусок пригрозил сию же минуту выйти наружу. В дверь постучали: — Э, братиш, выручи, а? Филипп Юрьевич заплакал. Он исступленно метался по кухне, пытаясь отыскать решение. В дверь уже не стучали, а колотили; прокуренный голос требовал «выручить». В голове Филиппа Юрьевича лихорадочно работала мысль. Что если Беспробудный угадал с этими своими «клоачными выползнями»? Ткнул пальцем в небо — и попал в самое яблочко! С улицы донесся гогот. Филип Юрьевич кинулся к окну и обнаружил, что у подъезда разбуянилась свора подростков. В дверь и звонили, и барабанили: — Братиш, заебал! Ну выручи, а? Через двор хромала горбатая старуха. Справа, по тротуару, переваливалась с ноги на ногу жирная тетка с пакетами. А слева, на качелях, истерично хихикала какая-то девица; в ее хихиканье то и дело проскакивало «кися». А возможно, и «пися»… Что если это и вправду не люди, а… а… Филипп Юрьевич шмыгнул носом, сморгнул зареванность — и там, на горизонте, где чадили трубы завода, увидал такое, от чего душа его сдулась, как воздушный шарик, и бесполезным ошкурком шлепнулась в пятки. В голове Филиппа Юрьевича окончательно помутилось: загнанная, словно заяц, мысль уцепилась за решение — смехотворно-банальное и невыносимо чудовищное. Другого выхода нет, попробовал убедить он себя, никак иначе с бесовщиной не совладать. Не обращать внимания будет сложно, а вот если совсем не видеть… Да, Николай Мракотворец знал, что делает. А дым из труб уже оформился в ядовито-аспидное облако, и облако это стало разрастаться, принимая знакомые очертания — долговязой, скрюченно-сутулой фигуры… Филипп Юрьевич схватил со стола десертный нож. Воображение услужливо нарисовало, что произойдет дальше. Вот он замахивается — и… плюп! на щеку брызжет слизью, ошпаривающая боль кусает за глаз. Филипп Юрьевич визжит, корчится, дрыгает ногами — и опять ножом плюп! после чего отключается… — Б-р-р! — поежился Филипп Юрьевич. Он выронил нож, сам же забился в угол, тихо-тихо всхлипнул. — Слышь, пидор, я ж знаю, что ты дома! — бушевали за дверью. Тут-то Филипп Юрьевич и сообразил, что лишать себя зрения отнюдь не выход. Ведь он по-прежнему будет все слышать! Это что ж получается? Себя еще и слуха придется лишить?! Филипп Юрьевич скосился на нож, представил, как запихивает лезвие себе в ухо… — Б-р-р! Нет, никакого членовредительства! Нужно другое, менее кровожадное решение. Филипп Юрьевич взял со стола тортик. Отломил кусочек. Откусил. — Ебать ты черт, а! — уже не так грозно ворчали из-за двери. — Бля буду, таких чертей еще поискать! Тортик же был нежный и о-очень вкусный, он натурально таял на языке. И паника отступала. Отбросив вздорную мысль сделаться инвалидом, бухгалтерский разум Филиппа Юрьевича начал выискивать иные пути, пока не остановился на самом очевидном. И, судя по всему, самом здравом. Филипп Юрьевич решил скрываться и прятаться. Да, он больше не будет пользоваться общественным транспортом, воздержится от посещения кафешек, начнет избегать магазинов и скоплений людей. Возможно, уволится с работы. Если потребуется, даже перестанет выходить на улицу. Сделается затворником, если потребуется. Он…
Одним погожим летним днем молодая мамаша и ее малолетний, весьма упитанный сынишка возвращались с прогулки домой. Мамаша была не в духе, сынишка же, напротив, лучился от счастья: мерзкой истерикой он только что вытребовал себе мороженое. Мороженое было карамельное, с орешками, в шоколадной глазури. Одним словом, вкуснятина! Мамаша ворчала, солнце припекало, сынишка лакомился уже начавшим таять мороженым. Он так увлекся, что и сам не заметил, как весь перепачкался. — Да что ж такое! — всплеснула руками мамаша. Она вытащила из сумки салфетки, принялась оттирать размазанный по щекам сынишки шоколад. Сынишка в ответ всеми правдами и неправдами сопротивлялся: подхныкивал, топал ножкой и кочевряжился, пытаясь запихнуть в рот побольше мороженого. Тут терпение мамаши и лопнуло: в гневе она хлопнула сынишку по попе. Мороженое выскользнуло. Сынишка громко, навзрыд, завыл. — Да уймись ты уже! — завыла следом мамаша. И вдруг из кустов, в которых, казалось бы, не было ничего кроме затхлости и сумрака, выскочило жуткое нечто — отощавшее, в лохмотьях, покрытое гнойными струпьями. Сынишка икнул и умолк. Мамаша также потеряла дар речи. А нечто, не обратив на этих двоих никакого внимания, на карачках устремилось к мороженому и стало жадно слизывать его прямо с асфальта. — Ужас какой! — ахнула мамаша, узнав в этом жалком подобии человека соседа с верхнего этажа, которого не видела уже с год. Она поволокла сынишку прочь. Нечто же, проводив их безумно-радостным взглядом, сытно заурчало: — Сладенько… |
