|
|
Как лишиться рассудка против всех правил приличия, или Потрясения молодого писателя Гаспара Сухова Человек лишился рассудка за стеной, в соседней мне комнате. Я спал... в сегодняшнее нелегкое время для меня это стало наивысшей формой удовольствия. Сон был крепок, как смерть, но ограничен. Человек лишился рассудка из-за странной привычки. Дело было вот в чем: одолел его химерический насморк, а он страсть как любил сморкаться. И делал это настолько неистово, что я выходил из себя… Даже самые тривиальные вещи в некоторых людях становятся вопиюще несносными! Сейчас я в подробностях поведаю о том, как в соседней мне комнате человек лишился рассудка против всех правил приличия… Когда я приходил домой, еще с самого порога в подъезд, жил я на первом этаже, слышал рёвный кашель соседа, его чихания и хрип… Апчхи! ааААапХи! АаАааАПХИИИ! Бккх…Хе-кхехе… Этот чих и читать-то невозможно, не то что слушать! Сосед мой, видимо, вовсе перестал считаться с этикетом. Он явно не был знаком с причинно-нравственным поведением. Я даже подсунул ему в почтовый ящик книги и брошюры по любительскому этикету: они должны были выхолить его до неузнаваемости! Но он продолжал оставаться неистово сморкающимся простофилей за моей стеной! [здесь бразды повествования переходят к беспристрастному автору] Гаспар Сухов раздражался неизмеримо, когда слышал сморкания несчастного простудившегося соседа. И, несмотря на свою занятость в принципе довольно стоящей вещью [страстным написанием романа, в необходимое прибытие которого он пылко верил], молодой писатель с большей концентрацией сил наблюдал за простудой соседа, решая, как можно смягчить бушующий насморк. Пчхиих! ааАпчхИИии!.. “Кажется, еще никому не приходило подобных рекомендаций: это вам не докучливость религиозного ассортимента…” — подумал Гаспар, запихивая в почтовый ящик своего соседа какой-то незамысловатый сборник правил по этикету. Что-то мне подсказывает, что сборник был схвачен на лету. И он был схвачен самый дешевый. А Гаспар в день покупки осмотрительностью не отличился, потому дешевый сборник сочился приторностью, вульгарностью и такой подачей, словно воскресили какого-нибудь самого бездарного автора века XVIII, чтобы он галантно поведал нам, что говорить при прощании и как сверкать риторически, когда мы вдруг окажемся среди светских снобов. Гаспар решил подкараулить своего соседа, застать тот момент, когда тот проверит почту. — Добрый день? — спрашивал Гаспар Сухов. — Экхе! Апчхи!.. да-да, здравствуй. И тут о! ужас, при коем содрогается каждый создатель, чья великолепная идея сокрушается с треском прямо на его же глазах. Все бы еще ничего, будь такое сокрушение встречной опорой противника: но нет, то было незадачливое действие человека, который даже ни о чем не подозревал. Лицо молодого Сухова, право, с торжеством изобразило слияние удивления, отвращения, недоразумения, разочарования и безнадежности. Внезапно левая рука молодого писателя пропарила у виска хозяина, словно тот хотел выдать нечто неожиданное, но разумное и обоснованное, резкое, но правильное, как вдруг очередной залп сморканий сбил Сухова с толку. “Нет, я не выдержу, — думал он. — Это совсем не для моих нервов”. Долгое время Сухов поражался себе: как может он, в нынешнем веке, таком чувственно приглушенном и непомерно циничном, взывать к революции нравов, когда даже тот, кому он запихивает в почтовый ящик энциклопедию (впрочем, это с большой натяжкой определено) по этикету, дерет насмарку страницы “О поведении в общественных местах” да еще на его же глазах?! “Насмарку или назло?” — думал Сухов, продолжая писать свой роман. Сухов стремился изменить общественное сознание, зациклившееся на одних лишь материальных ценностях. В своем романе он хотел показать и возможность для жизни гораздо лучшей… Кхах! Апхи! Кхрухх…ха! Воззвать к нрава… Пхаа!Пче! Кхехех… Но этот насморк… Еще несколько дней подряд Сухов замечал ту полную аристократичности и высших манер страничку, над которой страшно надругался его больной сосед. Это было торжеством невежества и, как казалось самому Сухову, победным знаком Дурного тона. Это была не просто вырванная страничка! Это был раненый, оставшийся умирать на поле боя, чье тело испещрено вражескими снарядами или меч благородного воина, принадлежащий вынужденно пустившемуся в бегство герою. Сухов закрылся в своей квартире, он продолжал работать над романом, по-прежнему окружённый больным неприличием. Апчхи! ааААапХи! АаАааАПХИИИ! Хе-кхехе… Гаспар был похож на человека, которому завтра должны отрубить голову. Апчхиххх… ээаа–аАааАПЧХИ! Пхе-хе… брпхе-кх… У Гаспара глаза налились кровью. — Хватит! Хватит! — вскричал Гаспар и начал неистово долбить руками о стены. При этом его выкрики уже вряд ли были похожи на недовольства и жалобы, они были похожи на неясные стоны умалишённого. В общем, по обе стороны стены люди слились в не звучавшие дотоле на белом свете звуки. Когда на следующий день Гаспар возвращался домой, он повстречал нескольких жильцов дома, с опаской покосившихся на него. Гаспар увидел, что высоконравственная страница все еще валялась на полу в коридоре. Он не вытерпел и отправился к своему соседу. Гаспар одновременно стучал в дверь и трезвонил в звонок, пытаясь уже всеми этими действиями создать многозначительные намеки. Когда сосед открыл, Сухов, вспотевший, взъерошенный, с пошатывающейся деликатностью дрожащим нервным голосом произнес: — Мне кажется, вы обронили, — и тут, повернувшись в сторону почтовых ящиков, укоризненно ткнул пальцем в страничку. Сухов поражался тому, что кроме него мефистофельский насморк больше никому не доставлял неудобств. Он даже осведомился у соседа, живущего по другую сторону от сморкающегося: “Извините, вас, случайно, не беспокоят жуткие сморкания?..” на что тот громко заявил в лицо молодого писателя: — Парень, займись делом! И плотно хлопнул дверью прямо перед лицом Гаспара! Сухову приснился сон… Словно он дирижировал огромным носовым платком: — Высморкать! И платок расправлялся со всей бушующей грязью. Он собирал ее, где только мог, искореняя до самых оснований. — Прикрыть! Платок оборачивал лица больных, заглушая их хриплый кашель. Сухов чувствовал себя настоящим укротителем бушующих эпидемий, эпидемий Дурного тона. — Выбей! Выбей! Выбей! Платок заставлял несчастного соседа Сухова высморкаться так, что ничего не осталось больше в его естестве. Молодой писатель проснулся так, как просыпаются писатели, вспоминая о созданных ими ночью чудесных строках. Сухов думал о звуконепроницаемом потенциале. Вот если бы существовали на свете такие носовые платки, чтоб, окружая ноздри и рот больного, могли не пропускать ни единого звука. Пчхии!.. кхах! Кхех-хе!.. Сухов был большим интровертом, но сейчас он жаловался на происходящие события каждому объекту как материального, как и нематериального мира. — Все равно, что болеть самому! Нет, в сто раз хуже: терпеть неудобства из-за чужих недугов! — говорил он своим стенам, своим тетрадям, своему ковру и чашке для кофе. Он даже записал у себя в тетради: “Невыносимое бремя чужой болезни…” Сухов подозревал, что такие антигуманные мысли приходят к нему в силу гнева и изнуряющих бессонных ночей, как вспомнил: его удручает вовсе не то, что кто-то болен и даже может его самого заразить: вовсе нет — Сухова подталкивало на такие мысли чувство Хорошего тона. “Ну, какой человек будет драть почту, даже не осведомившись о ее содержании?” Сухова поражало еще и то, что он бросил (бросил на пол!) изуродованную страницу. Дело было не только в насморке, писатель решил, что его сосед — гнилой человек. “Не приличен и даже не пытается скрыть…” — рассуждал Гаспар. [здесь бразды повествования, кажется, снова переходят к Сухову, впрочем, эта взаимозаменяемость рассказчиков происходит в рассказе постоянно, по крайней мере, нам так кажется] Правда, в один вечер я перестал слышать эти варварские сморкания, эту неровную выбивку, сопровождавшуюся дерзкими поперхиваниями и фривольным зеванием. Я с благоговением погрузился в сон, крепкий как смерть, но ограниченный.
Утром было тихо. Возвращаясь после прогулки домой, я наткнулся на нашу уборщицу, у которой решился спросить о своем замолчавшем соседе. — Его ж утром увезли в больницу… — притихла она и с опаской, которая свойственна нашим старым отцам, произнесла робко, — для ненормальных. С лихвой простудился — и мозг его, ей-Богу, вытек… как сопли. Все платки носовые были в мозгах. Один на анализ забрали, а другие покидали на площадке. А мне и убирать! Вот и я убедилась, за прочими врачебными бормотаниями, что высморкался он весь в носовые платки! А и вправду, мозги его были похожи на сопли, во! — сказала она и сунула мне в руку пропитанный мозгами хлопчатый платок. Уборщица с лицом своего повседневного долга всучила мне обернутые в бумажный платок извилины еще недавно страдавшего от простуды соседа. Всучила как очередной мусор, в любой форме ставший для нее одинаковым. Ей было неважно, что там: человеческие мозги, кожура от бананов, обглоданные кости, тщательно облизанные соседскими детьми обертки от мороженого — для нее это все было одним сплошным потоком мусора, и единственное, что с этим можно было сделать — утилизировать. Механически сжав свою руку, я почувствовал, как сквозь мои пальцы просачивается его мозг. Что-то жидкое комнатной температуры скользило по моей коже, я не стал смотреть — в цвете его мозгов я не нуждался. Сколько раз, в порывах отчаянного и самого что ни на есть искреннего бешенства, я представлял, как размозжу череп этого невоспитанного недоумка… и тут мозги этого самого недоумка были вручены в мои руки женщиной, которая едва могла связать пару слов.
У Гаспара был непокрытый лаком и плохо обтесанный деревянный стол, за которым он работал. Гаспар как-то оставил на нем огрызок от весьма сочного яблока, а позже заметил, что яблочный сок, попавший на необработанное дерево, дает запах крови. Февраль, 2011 |
